Историки исследователи: Научные статьи историков, ученых, исследователей

Содержание

Американские историки о роли Российского государства в процессе колонизации

В настоящее время Соединенные Штаты Америки активно участвуют в формировании нового миропорядка. Влияние этой страны на политические, экономические и культурные процессы в мире крайне значительно. В основе подходов Вашингтона к внешнеполитическим отношениям лежит представление об истории и историческом потенциале государств, с которыми он взаимодействует. Соответственно, отношение к России формируется на основании представлений, отраженных представителями американской славистики. Отсюда необходимость изучения оценочных позиций американских историков, критический подход к их исследованиям с точки зрения современных достижений российской историографии.

С первой половины XX в. американские историки проявляют все более пристальный интерес к истории России. Возможно, отчасти это отражение идей русских историков и философов, оказавшихся после Октября 1917 г. в эмиграции. Вплоть до настоящего времени американцы продолжают считать основоположником русистики в США профессора А. К. Кулиджа из Гарварда, который еще в 90-е гг. XIX в. начал читать в Гарварде лекции по русской истории. Среди его учеников были два видных слависта — Ф. А. Голдер и Р. Дж. Кернер, которые посвятили свои исследования проблеме расширения территории Российского государства. В дальнейшем эту работу продолжили другие американские историки.

Но недоступность работ многих российских историков сузила возможности зарубежных исследователей. Анализ работ современных американских историков показывает, что исследование процесса расширения территории Российского государства накладывалось на кальку процесса географического роста Соединенных Штатов Америки без учета экономических, политических и идеологических особенностей развития России. Некоторые положения, заимствованные у историков ХIХ в., уже нашли новое освещение в трудах российских и советских историков ХХ в.

Одним из первых к рассмотрению процесса дальнейшего территориального роста России (он называет это процессом превращения России в мировую империю) обратился Р. Дж. Кернер. Начиная с изучения продвижения России к Чёрному морю, Р. Дж. Кернер указывает на две причины южного направления колонизации: с одной стороны — это опасность, которая всегда исходила для русских людей с юга, а с другой — стремление к плодородным землям (1). «Это была территория жизненной стратегической и экономической важности для русских людей» (2). Отсюда — создание русским государством линий защиты. Американский историк сначала анализирует татарские шляхи, а затем переходит к описанию тех укреплённых линий, которые строило Московское государство.

В начале ХХ в. известный российский историк А. Яковлев, исследуя историю создания укрепленных линий, пришел к выводу: «Связанное своей социальной программой, сложившейся около Москвы, правительство вяло и нерешительно относится к задачам наступательной политики. Упорно цепляясь за одеревенелые формы обороны, за свою оборонительную скорлупу, надеясь больше на польё и на дубье, чем на человека, рассчитывая не разбить, а уязвить врага Москва плохо умела поддерживать могучие силы, стоявшие в авангарде народного движения далеко на юг» (2). «…Стихийное народное движение к „синему морю“ шло неуклонно, но чрезвычайно медленно — не столько вследствие недостатка сил в самом населении, сколько вследствие неуменья и организационной косности московской правительственной политики» (4). Таким образом, в отличие от Р. Дж. Кернера, А. Яковлев чётко показывает разницу в интересах государства и его населения.

«После завоевания Сибирской столицы Ермаком, — пишет американский учёный, — Москва осознала, какие ей представились возможности, не только использования области для защиты „заднего двора“ Европейской России от набегов сибирских народов, но также и для установки выгодной базы для продвижения в Азию» (5). Продвижение закреплялось строительством острогов, последовательные даты возникновения которых приводит Р. Дж. Кернер: 1586 — Тюмень, 1587 — Тобольск, 1594 — Тара, 1594 — Пелым, 1598 — Верхотурье, 1600 — Туринск, 1593 — Березов, 1595 — Обдорск… Сургут, Нарым и так далее.

Р. Пирс и Дж. Ланцев, анализируя причины процветания Строгановских владений, отмечают, что фактически посредством деятельности этой семьи Иван IV проводил политику колонизации. С одной стороны, государство фактически не несло никаких финансовых затрат, а с другой стороны, позволяя Строгановым построить городок, оборудовать его пушками и содержать гарнизон, государство ставило условие, что принимаемые на эти земли поселенцы не должны были являться уже поселившемися в Перми. В свою очередь, колонисты освобождались от любых государственных налогов и обязанностей на двадцатилетний срок. Точно так же получив многочисленные права на торговлю, соляные работы и т. п. в случае открытия какой-либо руды, серебра, меди или олова Строгановы были обязаны тут же сообщить об этом государевой казне и вести добычу ископаемых только для государства. Одновременно с этим митрополит Макарий разрешил Строгановым приглашать священников и строить церкви, что, в свою очередь, также расширяло колонию. С 1565 г. священникам Строгановской колонии было разрешено обращать в христианство татар и вогулов, выразивших на это желание. Таким образом, Строгановские поселения, которые были обязаны своим началом простому предпринимательству, в связи со своим стратегическим положением на передней линии границы стали не только передовыми постами русской колонизации, но также и существенной организацией для защиты русских земель и речных маршрутов от Сибири до Камы. Приведя множество русских поселенцев на территории вдоль рр. Камы и Чусовой, они не только открыли залежи серебра и железа вдоль р. Туры, но и отправляли за Урал своих разведчиков и исследователей. Несомненно, московское правительство видело экономические преимущества в продвижении на земли, богатые полезными ископаемыми, в которых оно крайне нуждалось. К тому же возможность применять репрессии против сибирцев без каких-либо затрат денег или людей со стороны центральной власти подталкивало её к выдаче Строгановым очередных грамот. Так, грамота от 30 марта 1574 г. подтверждала и расширяла привилегии Строгановых, побуждая их не только искать железо, олово, свинец и серу, но и одобряла агрессивную политику по отношению к сибирским татарам. Строгановым была дана власть вклиниваться между сибирскими татарами и ногайцами и занимать земли вдоль Тобола и его верхних притоков.

Б. Дмитришин считает, что к конфликту с ханом Кучумом привела экономическая деятельность семьи Строгановых в сочетании с эксплуатацией местного населения. Именно Строгановы стали инициаторами привлечения казаков для выполнения своего плана. Предприятие Строгановых было выгодным за пределами «самых диких ожиданий», и правительство отозвалось немедленно. Крепкие связи были завязаны между успешным частным предприятием и национальными интересами. Эти интересы иногда были в разладе, но большей частью они захватили в свои сети не только долгое движение через северную Азию, но и также вдоль островов Тихого океана и Северо-Американского побережья. Эта кооперация была скована беспрестанным требованием завоевания и выживания далеко за пределами горизонта, и это также заказывалось структурой социально-политической системы Российского государства (6). Б. Дмитришин подчеркивает, что теоретически царь России был землевладельцем и хозяином Сибирской колонии, простирающейся от Урала к Тихому океану. Завоевание в целом, за исключением начального набега Ермака, было предпринято от царского имени или по его приказам. Завоёванные территории администрировались его назначенцами, и туземцев принуждали давать ему клятву своей верности. Дань, которую официальные чиновники собирали с местных, и десятина, которую русские купцы и охотники платили, отправлялись непосредственно в царскую казну. Все официальные документы того времени относят Сибирскую колонию к царской вотчине. Ни основная политика, ни событие или действие не могли произойти там без его персонального одобрения или санкции. Те, кто не подчинялся его приказам, русские ли, местные ли жители, жестоко наказывались, а, те, кто подчинялся, часто получал щедрые награды (7).

Таким образом, через полтора десятка лет после смерти Ермака почти все стратегические пункты в бассейнах Оби и Томи были оккупированы и область была полностью подчинена. Одновременно с этим процессом местное население — остяки, вогулы, самоеды, татары и киргизские племена облагались пушным ясаком. Историк приходит к выводу, что начавшись как частное предприятие семьи Строгановых, рискованная затея была взята в руки государства, что закончило период рейдов и положило начало оккупации территории, создавая таким образом защиту Европейской России от набегов из Азии и одновременно выгодную и прочную базу для русской экспансии в Азию. «Это был результат планомерного движения, основанного на предыдущем национальном опыте» (8), — заключает историк. Р. Дж. Кернер, говоря о том, что государство следовало за промышленниками, сооружая остроги, чтобы руководить реками и волоками и сбором податей с местного населения.

А Б. Самнер оценивал роль государства следующим образом: «Позади и зачастую не в ладу с независимыми пионерами „frontier“, вымученно тащилось Московское правительство. Экспансия на восток от Енисея была в основном результатом местной инициативы, но за этим сразу же последовала вооружённая поддержка далёкой царской власти, методично устанавливающей посты на речных маршрутах, насаждающей свою администрацию». Рассматривая систему управления вновь занятыми землями, говоря о несовершенстве контроля, идущего из далёкой столицы в виде бесконечных потоков инструкций, сменяющихся чиновников, историк выражает удивление, что несмотря на всё это Москве удалось, по крайней мере, заложить базис правительственной организации и постепенного экономического и научного развития (9).

Государство, по его мнению, делало всё возможное, чтобы контролировать и планировать «frontier», которая долгое время была по характеру военизированной: оружие и всегда оседланные кони, были также существенны, как плуг и топор. Поселенцы, частично добровольные, частично призванные государством и различного рода служилые люди получали от государства определённые привилегии. Настойчивость Московской бюрократии и местных чиновников в сочетании с жизненной энергией и ресурсами крестьян, переселяющихся на юг, привели к тому, что лесостепь была завоевана (10). С XVI в., по мнению Б. Самнера, прогрессирующий деспотический характер царизма стал решающей и вездесущей силой. Дарение царём земли увеличивало армию землевладельцев, которые использовали её для заселения, оказываясь таким образом в тылу движущегося вперёд приграничья. Наиболее выдвинутые вперёд приграничные области находились в охотничьих угодьях отдельных пионеров, за которыми следовало государство с военными колонистами, работающими на земле, но прикреплёнными для службы к гарнизонным или полевым войскам, эти «служилые люди» со временем становились государственными крестьянами.

Дж. Харрисон считал, что после смерти Ивана IV Сибирская политика Бориса Годунова состояла в том, чтобы установить форты как стратегические тылы и затем строить стратегические укрепления около местных жителей, чтобы удержать их от заключения союзов друг с другом. Завершив завоевание Ермака и консолидировав Тобольскую территорию, Москва отказалась от своей защитной политики на восточных границах, создала базу для исследования, покорения и колонизации Сибири. Она развила основные методы покорения и в организации колониального правления. Московское государство начинало самое эпохальное в истории территориальное завоевание (11).

Двойной силе царизма и крепостничества противостояла вечная и интенсивная реакция, являвшаяся преобладающим выражением индивидуальной инициативы в колонизации — побег. Новое приграничье создавали сектанты, скрывающиеся от религиозных властей, Православной церкви так же, как и от светских властей. Большую роль в увеличении числа таких «подвижников» границы сыграл церковный раскол XVIII в. «Гулящие люди», или «бродяги», как называл их Б. Самнер, — это официальный термин для всех, кто бежал от установленного властями жизненного предназначения. Это противостояние между беглецами и государством всегда выражалось постоянными попытками властей окружить беглых, вернуть их обратно, заставить служить или другими средствами привязать к нуждам государства. С другой стороны, большинство «гулящих людей» были не слишком пригодны для оседлой жизни поселенцев, а зачастую просто бандитами и мародёрами, но именно среди них были те пионеры приграничники («frontiermen»), которые прокладывали дорогу постоянному русскому выдвижению вперёд.

Последним примером колонизации и взаимодействия принудительного с добровольным в лице государства и отдельных людей Б. Самнер считает развитие Сибири. Он пишет, что русская Сибирь вплоть до XVIII в. была почти целиком пушной колонией великой зоны хвойных лесов. Пётр I, по мнению Б. Самнера, в поисках торговых путей к Центральной Азии и полезных ископаемых выдвинул границу вперёд, установив цепь казачьих постов, чтобы контролировать кочевые грабежи, а его преемники продолжали эту работу, особенно на крайнем западе Сибири, многоводном, с хорошими черноземными землями.

Большую роль в колонизации Сибири, по мнению Б. Самнера, играла депортация.

Не ссылаясь на источник, он указывает, что между 1823 и 1881 гг. за Урал, на тяжёлый труд, в основном на шахты или строительные работы, в тюремные лагеря, дисциплинарные батальоны или просто под полицейский надзор было сослано или департировано около 700 000 человек (12). Он отмечает инновационный вклад в развитие сельского хозяйства, промышленности, науки и образования, внесённой декабристами и поляками. В то же время историк считает, что доля департированных обычно преувеличивается. Она, по его мнению, была значительной только на восток от Енисея, а в целом значительность департации была, возможно, меньше, чем в ранней истории Австралии.

Той основой, которая создала Сибирь нынешнюю, современную американскому историку, он считал неутолимый земельный голод крестьянства.

Последний поток колонистов особенно возрос в 80-90-е гг. XIX в. по инициативе государства, хотя, по мнению Б. Самнера, правительство издало гораздо больше инструкций, нежели оказало реальную поддержку переселенцам. Сравнивая Транс-Сибирскую магистраль с Канадской Пасификой, построенной на 10 лет раньше, Б. Самнер писал, что она ручей переселенцев превратила в поток, и несмотря на приливы и отливы, русско-японскую войну; население Сибири удвоилось за двадцать лет, и сибирская кооперация успешно конкурировала на английском масляном рынке. «К 1914 году все лучшие и наиболее подходящие для сельского хозяйства земли были заняты, и русский крестьянин-фермер уже угрожающе давил на пастбищные земли казахов, после восстания 1916 году, ставшими российскими» (13).

Чем глубже русские проникали в Сибирь, тем труднее становилось администрации ориенти-роваться в новых областях, и постепенно инициатива в завоевании перешла к местным властям и отдельным группам русских людей. Москва уже не могла играть ведущую роль, и вместо ее координирующего завоевания развивалось беспорядочное простое движение русских людей всегда дальше на восток. Однако это не означало, что Москва стала менее заинтересованной в получении для своего дохода выгодного пушного ясака. Государство по-прежнему настаивало на своей доле от всех завоеваний, и все завоевания шли от имени царя и для его «блага» (14).

Р. Фишер считает, что Россия была исключением среди колониальных держав XVI и XVII вв. В то время как другие колониальные державы оставляли экономическую эксплуатацию своих колоний частным предпринимателям того или другого сорта, Московское государство активно участвовало в эксплуатации сибирских ресурсов. Не удовлетворяясь получением пушных ресурсов Сибири косвенно, посредством торговли своих подданных, государство было непосредственно направлено на получение прибыли от собственной прямой торговли сибирскими мехами. Это было естественным следствием того, что сам царь являлся предпринимателем, конечно, величайшим в России, и торговля пушниной была одним из его важнейших предприятий.

Р. Фишер был убежден, что никаких различий не существовало между царем-правителем и царем-купцом. Царь полностью использовал свою политическую власть и источники государственной торговли мехами даже до учреждения монополии над определенной их частью. Отсюда государство не только участвовало в пушной торговле, но также было крупнейшим её исполнителем, поэтому ни один предприниматель или группа предпринимателей не могли рассчитывать на то, чтобы сравниться с тем масштабом, в котором государство вело свой бизнес (15). В. К. Яцунский, первым обратившийся к иссле-дованиям Р. Фишера, справедливо отмечал, что подобные утверждения достаточно рискованны (16).

Административная структура управления Сибирью рассматривается всеми представителями американской исторической школы в русле исследования Дж. Ланцева (17), которое и по сей день считается в западной историографии наиболее полным и компетентным исследованием. Дж. Ланцев исследует правительственные мероприятия по сельскохозяйственной и несельскохозяйственной колонизации Сибири.

Несмотря на то, что исследование Дж. Ланцева впервые увидело свет в 1943 г., оно неоднократно переиздавалось и по-прежнему остается основным источником по администрации Сибири для современных зарубежных историков. Подтверждением этому служит работа профессора Портлендского государственного университета и почетного члена Орегонского исторического общества Б. Дмитришина, посвященная расширению Российского государства. Деятельность российской администрации Б. Дмитришиным рассматривается в полном соответствии с работой Дж. Ланцева (18), который считал, что в начале завоевания ведущая роль в управлении принадлежала исключительно служащему дворянству, поставляющему военных чиновников, воевод и письменных голов. Позднее бюрократический элемент их московских приказов был представлен в лице дьяков и подьячих, которые заменили вторых воевод и письменных голов во главе администрации, хотя место первых воевод всегда оставалось в руках знати. Б. Дмитришин, в свою очередь, отмечает, что несмотря на огромные дистанции, отделявшие колониальных чиновников от администрации в Москве, существовало несколько рычагов, которые обеспечивали твёрдые царские тиски над всем этим регионом. Наиболее эффективным был тщательный отбор всей верхушки колониальной администрации. Назначения были недолгими, чтобы удержать чиновников от «самозакрепления». Вооружённые длинными, детальными инструкциями, воеводы предупреждались о том, чтобы действовать только в рамках предписанных ограничений, но использовать своё право судить как можно лучше для возрастания царской власти и богатства. Колониальные чиновники должны были сообщать в Москву всё наиболее важное из того, что видели, слышали или встречали. Периодически московские власти отправляли инспекторов с проверкой дел и увольнением воевод, от которых требовалось передать сменяющим их полный отчёт о своем управлении. Наконец, Москва держала крепкое владение азиатской колонией посредством распределения поставок, а также военного, сельскохозяйственного и другого персонала. В какой-то степени эти жесткие меры были не всегда необходимы, но несмотря на основания или цель, оказавшись однажды на востоке Урала, Россия или любая другая страна ощущали, что они находились на враждебной земле. Чтобы выжить, все должны были сотрудничать и защищать русские колониальные владения до смерти. Русские военные отряды периодически восставали против жестокости старших офицеров, но эти всплески никогда не достигали опасных размеров; на деле эти восстания часто прощались и люди возвращались к службе, чтобы смягчить постоянные проблемы недостатка мужчин в Сибири (19).

Б. Дмитришин с некоторыми оговорками поддерживает позицию Р. Фишера о том, что весь процесс проникновения русских в Сибирь был инициирован царем. Он пишет: «Мы не полагаем, что до 1700 года правительство в Москве было отмежёвано от процесса экспансии. Оно было глубоко вовлечено. Это было заказом социально-политической природы Московского государства. Царь являлся основным источником всей власти. Мало чего-либо важного случалось без того, чтобы он это знал или одобрял. Хотя вовлечение правительства в процесс экспансии не было ведущим. Правительство присоединилось к мероприятию, только когда стало очевидно, что изначальный натиск строгановских казаков через Урал уже был громким успехом. Впоследствии правительство ограничило свою роль собиранием львиной доли дани от туземного населения и налогами с русских предпринимателей. Оно также учредило административную машину, включавшую в себя строительство острогов для контроля и эксплуатации покоренного региона и для поддержания мира между русскими и завоёванными местными жителями. Оно также снабжало землепроходцев всем необходимым, включая оружие, и награждало их за достижения или наказывало за недостатки.

Наконец, центральное правительство спонсировало новые экспедиции, чтобы защищать другие. Инструкции чиновникам, отправляемым учреждать русское правление, содержали подробные указания: как избирать место для нового города, как строить укрепления, как поддерживать боевую готовность, как относиться к местному населению, как обеспечивать гарнизоны военными припасами и продуктами, как поселять русских колонистов и как собирать дань» (6).

Рассматривая все мероприятия российского правительства в отношении Русской Америки и завершая обзор ее продажей, Дж. Харрисон приходит к выводу: «Наконец, к первой четверти XIX в., Санкт-Петербургу стало очевидно, что истинный и главный интерес России лежал на материке Азии и что большой вопрос был не в том, как снабжать Аляску, а как поддерживать и снабжать восточную Сибирь. Это означало, что снова вопрос использования и владения Амурской долиной был первостепенным. Чтобы сконцентрироваться на этом вопросе Сибири и Амура, было желательно уйти с Американского континента, но делая это так, чтобы поместить между английскими и русскими владениями бункер дружественной власти. Отсюда решение продать Русскую Америку по смехотворно низкой цене Соединенным Штатам. Американское северотихоокеанское предприятие прекратилось в 1867 г., и Россия могла полностью обратить свое внимание на администратирование, колонизацию и защиту ее земель и „frontiers“ в Сибири и Центральной Азии» (20).

Американские исследователи также не отрицают влияния на русскую экспансию геогра-фического фактора. То, что местность, ресурсы и климат способствовали установлению направлений различных частей этого движения, считают они, неизбежно.

Р. Пирс считал, что, обогащая Россию, оккупация служила также как период опеки местных народов, направляющая их на новый курс и начинающая новые тенденции, которые парадоксально были направлены к концу иностранного правления (21).

С жёсткой критикой этой концепции выступил Дж. Моррисон, считавший, что большая часть русской территории была приобретена по другим причинам (22).

Так, очевидно, что раннее овладение Новгородом и Москвой в северо-восточной европейской России и позднейшая экспансия Москвы через Сибирь включали в себя поиски пушнины. Экспансия в южной части России веками являлась формой защиты от нападений кочевых народов. Стремление Ивана Грозного к торговле в приморских территориях Балтики и Белого моря и энергичные усилия Петра I к обретению «окна в Европу» подтверждают эту гипотезу.

Завоевание бесконечных кавказских племён, отделяющих Грузию от России, было предпринято, чтобы уберечь безопасные коммуникации. Приобретение Черноморского побережья не стало целью до XVIII в., когда правительство впервые осознало возможность и желание достижения средиземноморской торговли. Попытка овладеть тепловодным портом на Дальнем Востоке с 1890-х гг. было осознанным стремлением российских лидеров, а не тем, что иностранцы решили объяснить, как запоздалое предъявление старого векового желания. Таким образом, физическая география может рассматриваться с точки зрения серьёзного влияния на российскую экспансию, но разнообразие условий в различные периоды не даёт возможности объяснить все относящиеся к ним движения одним этим фактом.

Б. Дмитришин отмечает, что схема русской экспансии в Северную Америку в XIX в. фундаментально отличается от пересечения Северной Азии — от начала до конца всецело это рискованное путешествие к Северной Америке было задумано и организовано правительством. На протяжении всего периода правительство также спонсировало или представляло все остальные экспе-диции. Оно обеспечивало всё… включая вооружение, кредитование, разрешения, наказания и награды. Оно поставляло большую часть мужской рабочей силы и предписывало правила поведения и отношения к туземному населению. В дальнейшем правительство установило правила для избранных частных предпринимателей собирать информацию и тщательно наблюдать за деятельностью зарубежных соперников. Наконец, в 1799 г. центральное правительство предписало экспансионистские усилия Русско-Американской компании. Компания не была частным предприятием, как это ясно сегодня (23).

Предпринятый нами краткий анализ позволяет увидеть, что американские историки стремятся глубоко исследовать процесс российской колонизации, но в оценке роли государства их мнения различны, а по некоторым вопросам диаметрально противоположны.

  1. Kerner Robert Joseph. The urge to the sea. The course of Russian History. The role of rivers, portages, ostrogs, monasteries and furs / Robert Joseph Kerner. Berkeley and Los Angeles, 1942. P. 56.
  2. Там же. P. 56.
  3. Яковлев А. Засечная черта Московского государства в XII веке: Очерк из истории обороны южной окраины Московского государства / А. Яковлев. М., 1916. С. 285.
  4. Там же. С. 286.
  5. Kerner Robert Joseph. The urge to the sea… P. 68.
  6. Russian penetration to the North Pacific Ocean. 1700-1799. To Siberia and Russian America. Three centuries of Russian Eastward Expansion. Edited and translated by Basil Dmytryshyn. Vol. I. EAP. Oregon Historical society press. 1988. P. XXLLIV
  7. Там же. Р. XLLV.
  8. Там же. P. 72.
  9. Sumner B. H. Survey of Russian History / B. H. Sumner. New York. 1947. P. 31-32.
  10. Sumner B. H. Survey of Russian History. P. 44.
  11. Нarrison John. F. The founding of the Russian empire in Asia and America / John. F. Нarrison. Coral Gables. Univ. Of Miami press, 1971, Р. 63.
  12. Sumner B. H. Survey of Russian History. P. 54.
  13. Там же. P. 55.
  14. Fisher Raymond H. The Russian fur trade 1550-1700 / Raymond H. Fisher. Berkeley and Los Angeles : University of California press. 1943. Р. 34-40.
  15. Там же. Р. 56.
  16. Яцунский В. К. Изучение истории СССР в Калифорнийском ун-те США // Вопр. ист, 1946. № 5-6. С. 191.
  17. Там же. С. 230-234.
  18. Lantzeff George. Siberia in the Seventeenth Century. A Study of the Colonial Administration / George Lantzeff. Berkeley and Los Angeles : Univ. of California press, 1943. Р. 61.
  19. Russian penetration… Р. XLLV.
  20. Там же. Р. 122.
  21. Pierse Richard A. Russian Central Asia in colonial roul. / Richard A. Pierse. P. 304.
  22. Morrison John A. Russia and Warm Water: a Fallacious Generalization and its Consequences / John A. Morrison. U. S. Naval Institute, 1952. Proseeding, November. LXXVIII. Р. 69-79.
  23. Russian penetration… P. XХХI.

Воробьева Т. В. Американские историки о роли Российского государства в процессе колонизации // «Камчатка разными народами обитаема.»: Материалы ХХIV Крашенинник. чтений: / Упр. Культуры Администрации Камч. обл., Камч. обл. науч. б-ка им. С. П. Крашенинникова. — Петропавловск-Камчатский: Камч. обл. науч. б-ка им. С. П. Крашенинникова, 2007. — С. 42 — 47.

IT – глобальный вызов для исторической науки

Фомин-Нилов Денис Валерьевич – историк-исследователь, старший научный сотрудник и руководитель Центра информационных технологий Института всеобщей истории РАН, ученый секретарь Государственного академического университета гуманитарных наук, член Совета молодых ученых РАН, кандидат исторических наук.
Родился в 1979 году в городе Калинине (Тверь). Окончил Государственный академический университет гуманитарных наук (до 1998 г. – РЦГО, до 2008 года – ГУГН). В 2005 году защитил кандидатскую диссертацию в Институте всеобщей истории РАН по специальности «всеобщая история» (новейшее время).
Научные интересы связаны с историей ХХ века, вопросами философии и методологии истории, новой культуры научных публикаций.
Женат, воспитывает дочь.

Мир исторической науки меняется стремительно. Помимо того что объем информации – тексты, фотографии, видео – возрос многократно, мы переживаем исключительный период смены носителей информации и способов ее распространения. Бумага уступает место электронным носителям, книгопечатание теряет свое значение, а скорость распространения информации увеличилась в миллионы раз. О формировании новой культуры исследований в условиях развития информационных технологий и приемах вовлечения молодых людей в науку рассказывает историк-исследователь, старший научный сотрудник и руководитель Центра информационных технологий Института всеобщей истории РАН, ученый секретарь Государственного академического университета гуманитарных наук, член Совета молодых ученых РАН, кандидат исторических наук Денис ФОМИН-НИЛОВ.

– Денис Валерьевич, расскажите о своей профессиональной деятельности? Что является объектом ваших научных исследований?

– Моя главная страсть – исторические исследования, позволяющие отдохнуть интеллектуально, осуществить «перезагрузку» собственной операционной системы.

В центре научных интересов – социально-политическая история скандинавских стран в ХХ веке, то есть история того, как в течение практически полувека лет был реализован успешный эксперимент по созданию так называемых «государств всеобщего благоденствия», или «скандинавская модель социализма». Этот эксперимент был успешно проведен социал-демократическими партиями. По российской аналогии, можно сказать, что в странах этого региона был реализован меньшевистский сценарий развития государства и общества – тот самый, от которого наша страна отказалась после января 1918 года.

– Почему вы выбрали для себя стезю ученого?

– Ученый – достаточно громкое слово. Думаю, лучше сказать – стезю исследователя. Исследователь – это человек, который формулирует вопросы и ищет на них ответы. Мне кажется, в каждом от рождения заложено стремление к исследованиям. Оно проявляется в той или иной области, развивается в большей или меньшей степени. Задавая вопросы, дети либо получают ответы от взрослых, либо нет. К сожалению, по мере взросления, под влиянием внешних факторов, интерес к исследованиям у многих угасает.

Мне повезло, мой исследовательский интерес в области истории был не только понят и поддержан, но и получал «информационную пищу» для ума. И главная заслуга в этом принадлежит моему деду – Борису Нилову, профессиональному историку, исследователю и доценту ТГУ, который был моим первым учителем истории. Меня с детства окружала атмосфера исследования истории: копии архивных документов, историческая литература, разговоры… Удачный выбор университета – на базе научно-исследовательских институтов РАН, где на рубеже XX-XXI веков преподавали ведущие отечественные историки-исследователи, – завершил процесс определения творческого пути.

– Каким исследованиям вы планируете посвятить себя? Поделитесь ближайшими планами на будущее.

– В последнее время меня очень интересует тематика, которую некоторые зарубежные специалисты формулируют как «история и киберпространство». Но, на мой взгляд, корректнее было бы говорить о формировании новой культуры исследований и научных публикаций в условиях развития информационных технологий. Человечество переживает сейчас исключительно интересный в историческом отношении период, когда происходит смена носителей информации и способов ее распространения. Аналогичные процессы в последний раз происходили в Европе в XV-XVI веках, когда бумага стала вытеснять пергамент, а рукописные книги постепенно уступили место печатным, изготовленным на типографских станках. Информация перестала принадлежать узкому кругу лиц: священникам в монастырях, ученым в крупных научных и образовательных центрах, – ее распространение ускорилось в сотни раз. В результате информационной революции того времени стали возможными великие географические открытия, реформация, индустриальная революция, научно-техническая революция ХХ века.

Что же мы наблюдаем последние двадцать лет? Бумага уступает место электронным носителям, книгопечатание (типографские станки) теряет свое значение, а скорость распространения и тиражирования информации увеличилась в миллионы, если не миллиарды раз. Исследователи новейшей истории уже начинают волноваться: как изучать историю XXI века, какие исторические источники использовать и как их обрабатывать?

Информационная революция конца ХХ века, связанная с появлением и распространением Интернет-технологий, является глобальным вызовом не только для историков – для всех исследователей. В условиях возрастания объема научной информации знакомиться с новейшими достижениями становится все сложнее, меняются также форма и способы защиты авторства и прав интеллектуальной собственности – все это только краткий список проблем. От того кто, где и когда найдет оптимальные решения, зависит будущее и перспективы целых стран и народов. Это не громкие слова. У нас есть исторический пример тех стран и народов, которые опоздали с внедрением книгопечатания и оказались на периферии современной цивилизации. Нечто подобное мы наблюдаем и в наше время. Именно поэтому убежден: новой культуре исследований и научных публикаций необходимо уделять пристальное внимание, готовить молодые поколения отечественных специалистов к новым информационным условиям, в которых им предстоит жить и работать.

– По вашему мнению, что могло бы привлечь молодежь к активной исследовательской деятельности в России?

– Старинная русская мудрость гласит, что насильно мил не будешь. Нельзя молодежь привлечь в науку какими-либо мерами или стимулами. Исследовательская деятельность – это в первую очередь внутренняя потребность человека в поиске ответов на те вопросы, которые его волнуют. Эта потребность дается от рождения, генетически, а потом прививается и развивается в процессе воспитания и обучения. Поэтому все предложения по привлечению молодежи к исследовательской деятельности через увеличение денежного довольствия и решение материальных проблем не приведут к достижению положительных результатов, а только наполнят исследовательские институты и вузы псевдоисследователями, которых будут «мотивировать» материальные блага.

Вместе с тем необходимо понимать историю развития науки в ее динамике. Несколько столетий назад достаточно было иметь незначительный набор инструментов или приборов, чтобы проводить эксперименты или изучать научные вопросы, а результаты исследований либо скрывались, либо публиковались небольшими тиражами. В наши дни оборудование стало дороже в сотни и тысячи раз, а обмен научной информацией ускорился в миллионы. Таким образом, для активной исследовательской деятельности необходимо наличие молодых людей, желающих искать ответы на научные вопросы, и инфраструктура, позволяющая решать научные задачи и находить ответы.

Первая задача решается в процессе школьного обучения. Именно поэтому необходимо значительно увеличить оплату труда учителям и сосредоточиться на развитии материально-технической базы, чтобы в школах люди хотели и могли работать творчески, не думая постоянно о материальных проблемах своей семьи. Кроме того, необходима последовательная государственная политика по развитию системы выявления и поддержки талантливой молодежи, основные элементы которой у нас в стране присутствуют и развиваются: олимпиады, конкурсы и прочие. Однако у нас до сих пор слабо развито взаимодействие организаторов многих школьных олимпиад с вузами и научными центрами, способными содействовать талантливым детям в их творческом поиске и дальнейшей научной карьере.

Вторая задача решается только при условии решения первой, то есть при наличии исследователей, которым специальное оборудование необходимо для экспериментов и научного поиска. В противном случае любые закупки научного оборудования только увеличивают количество «металлолома» в вузах и НИИ. Любые инвестиции в научную инфраструктуру должны осуществляться от потребностей конкретных исследователей, решающих четко поставленные задачи. Для определения этих потребностей необходим диалог между «распорядителями ресурсов» и исследователями.

– Как, по-вашему, еще, помимо существующих программ поддержки, государство могло бы помочь современным российским специалистам в их профессиональной деятельности?

– Если вы имеете в виду специалистов-исследователей, то, на мой взгляд, в России сейчас уже заложены основы для их продуктивной деятельности. Идет активный процесс по модернизации нормативно-правовой базы в области регулирования научно-исследовательской деятельности, создаются технопарки и инкубаторы, формируются центры коллективного пользования, создаются онлайн-библиотеки.

Однако часто государственные меры сталкиваются с высоким уровнем традиционализма и консерватизма научного сообщества, которое критически относится к происходящим изменениям и не стремится активно использовать имеющиеся и открывающиеся возможности в своих профессиональных интересах. До сих пор мы повсеместно сталкиваемся с советской системой управления научно-исследовательскими процессами, где все надежды связаны с бюджетным финансированием. Главная проблема большинства российских научных и научно-образовательных центров – отсутствие квалифицированных управленческих кадров, знакомых с опытом работы иностранных исследовательских центров, свободно владеющих современным российским и международным  законодательством в научной сфере, использующих финансовые инструменты рыночной экономики и способных на мировом уровне организовывать научно-исследовательскую деятельность.

Поэтому государство должно сформировать конкурентоспособную на мировом уровне модель организации и развития научно-исследовательской деятельности в России и объяснить ее принципы исследовательскому сообществу, а главное – уделять самое пристальное внимание подготовке и отбору управленческих кадров.

– В последнее время в России всё чаще выказывают обеспокоенность явлением, получившим название «утечки мозгов». Как следует взаимодействовать с исследователями-соотечественниками за рубежом? Забыть про них или пытаться вернуть на родину?

– Эту обеспокоенность в России выказывают с того самого момента, когда рухнул железный занавес и многие специалисты стали уезжать для работы и жизни в другие страны. Мне эта проблема в принципе непонятна, так как я убежден, что в свободной стране человек имеет право выбирать себе место жительства и работы. Если исследователь считает, что он не может реализовать свои планы в России, то он вправе это сделать в другой стране. Лично знаю многих молодых людей, которые занимаются наукой за рубежом, но при этом они остаются русскими и продолжают любить свою родину. В истории нашей страны мы знаем сотни примеров, когда ученые совершали свои открытия и изобретения за пределами отеческой земли.

Однако имеются и примеры, когда люди принципиально хотят быть гражданами других стран. Разве в российских интересах удерживать таких людей? Насколько нам принципиально, чтобы гражданин РФ совершал свои научные исследования именно на территории России? А если он – отечественный исследователь – работает в Москве (Твери, Рязани, Грозном), но в исследовательском подразделении акционерного общества, контрольный пакет акций которого принадлежит иностранному гражданину? Другой вариант – иностранный ученый работает в акционерном обществе, принадлежащем России или ее гражданам. Мы можем это назвать притоком «иностранных мозгов» в Россию? Проблема в том, что мы до сих пор живем прошлым и пользуемся устаревшими понятиями, а для модернизации и развития России нужно жить даже не настоящим, а будущим.

Важнее обращать внимание на то, кто становится автором тех или иных изобретений и открытий, кому принадлежат права. Попытки «сохранить» были оправданы в период экономической депрессии 1990-х, но теперь сохранение начинает напоминать консервацию. Убежден, что пришло время генерировать и создавать, используя те ресурсы, которые удалось сохранить, одновременно приобретая новые.

«Мозги» – это не нефть и газ, не сталь или золото. Их нельзя перелить, насыпать, увезти или привезти. «Мозги» неразрывно связаны с их носителем – человеком. Поэтому для нашей страны важно, чтобы гражданин чувствовал себя комфортно и безопасно в России, хотел жить и работать на родине.

– Как отмечают эксперты, отечественная историческая наука отстала от основного западного течения. Как вы оцениваете современные подходы к курсу истории и обществознания в российской школе?

– Историческая наука в нашей стране – разнообразная, а иногда даже более смелая в своем теоретическом поиске. Проблема в том, что отечественную историческую науку долгие годы сжимали в тисках марксистско-ленинской идеологии, она варилась и кипела в собственном изолированном котле практически без стравливания пара. И теперь, в последние двадцать лет, мы наблюдаем процессы, которые хорошо знакомы физикам. Достаточно однородное «тело» исторической мысли взорвалось, разлетевшись на множество больших и малых осколков. Многие профессиональные историки остались верны своим взглядам, другие – начали опираться на запрещенный ранее зарубежный опыт или погрузились в изучение опыта дореволюционной исторической науки, найдя новые основы для своей исследовательской деятельности. Хаос, наступивший в исторической науке после большого идеологического взрыва конца 1980-х годов, постепенно уступает место новым контурам исторической мысли современной России. В этом отношении учителя истории и методисты российской школы работают в крайне сложных условиях. И здесь огромное значение имеют личный опыт и квалификация.

– В докладе «Образование и общество: готова ли Россия инвестировать в свое будущее?», подготовленном Общественной палатой РФ, состояние гуманитарного образования характеризуется следующим образом: «В результате многолетней изоляции советской социальной и гуманитарной науки сегодня наше образование в этих областях во многих отношениях отстает от уровня, достигнутого в лучших университетах развитых стран». Среди проблем называется отсутствие формализованности социальных наук в России, отмечается, что прерывается академическая традиция, не возникают научные школы, происходит интеллектуально-культурная деградация… Действительно ли состояние гуманитарных наук в России выглядит настолько упадочно?

– Полностью согласен с мнением, что проблема нашей страны заключается в гуманитарной составляющей, которая формируется благодаря образованию и информационным потокам в средствах массовой информации. Однако считаю, что уровень нельзя сравнивать по неким процентам и индексам цитирования. Дело в том, что гуманитарное образование нацелено в первую очередь на собственных граждан. Поэтому не удивительно, что основная масса научной и учебной литературы производится на русском языке и не попадает в западные системы учета, рейтингования и цитирования.

– Преподаватели вузов обращают внимание, что способность к мышлению у новых поколений студентов заметно снизилась. Что, на ваш взгляд, необходимо предпринять, чтобы переломить ситуацию?

– Ни к чему сильно драматизировать. В исторической ретроспективе можно смело утверждать, что конфликт поколений всегда был и будет. В этом отношении «новые поколения студентов» – другие, не такие как поколения их родителей. В наше время люди все в меньшей степени получают знания из книг, переваривая информацию из средств массовой информации и Интернета. «Новые поколения» все реже пишут тексты от руки, но все чаще используют клавиатуру компьютера. Имея огромные информационные массивы, в повседневной жизни намного важнее становится навык поиска и анализа информации, а не ее запоминания. Хорошо это или плохо? Одни считают, что хорошо, а другие видят в этом конец времен. В любом случае история продолжается, и главное – чтобы молодые поколения россиян понимали значение образования, квалификации и профессионализма. Хотя бы для того, чтобы обеспечивать конкурентоспособность на рынке труда.

Первые исследователи Оренбургской области | Русское географическое общество

Эту непростую миссию в 1734 году взяла на себя первая Оренбургская экспедиция под руководством выдающегося русского географа и картографа первой половины XVIII векаИвана Кириловича Кирилова (1689-1737). Одновременно с осуществлением главной цели экспедиции – основанием Оренбурга и укрепленной пограничной линии были проведены топографические съемки и организована разведка полезных ископаемых. Медной руды у Сакмарского городка, яшмы, редких камней, руд цветных металлов в окрестностях вновь основанного Оренбурга (ныне это Орская крепость), илецкой соли и т.п. Кирилов положил начало горнозаводскому строительству на Южном Урале. Кроме того, участники экспедиции провели первые работы по ботанике, географии и истории края.


Василий Никитич Татищев

Автор первого капитального труда по отечественной историиВасилий Никитич Татищев, возглавивший после смерти Кирилова Оренбургскую экспедицию, активно продолжил исследовательские работы в крае. Крупный ученый-географ, историк, знаток и организатор горного дела на Урале, Татищев удвоил начатые при Кирилове картографические и геолого-поисковые работы. Кроме того, в оренбургский период своей деятельности ученый плодотворно работал и в области исторической науки, закончил первоначальный вариант капитального труда «История Российская». Материалы, собранные Татищевым в Оренбургском крае, были широко использованы им при составлении Российского историко-географического словаря «Лексикон Российский…» и «Географического описания Российской империи».

Город Оренбург основан 19(30) апреля 1743 года. До этого его дважды закладывали в других местах. Первый раз экспедиция, под руководством И.К. Кирилова, решила что город будет у впадения реки Орь в Яик 31 августа 1735 года. Новый населенный пункт по ряду причин сразу строить не стали, но Оренбургом некоторое время называли малую крепость, предназначавшуюся для прикрытия будущего города с востока. Из этой крепости позже появился город Орск. В 1737 году новый начальник экспедиции В.Н. Татищев пришел к заключению, что место для административного центра края не удобно, так как оно слишком удалено и «все нужное к жительству получать туда принуждено с великим трудом и дороговизною», к тому же оказалось, что в большое половодье местность заливается. По его представлению в 1739 году начали подготовку к строительству Оренбурга у урочища Красногор. Следующий начальник экспедиции, контрадмирал и тайный советник И.И. Неплюев, нашел расположение города у Красной горы неподходящим и летом 1742 года выбрал то место, где сейчас расположен исторический центр Оренбурга.


Пётр Иванович Рычков

Крупный вклад в научное изучение Оренбургского края внесПётр Иванович Рычков, первый член-корреспондент Санкт-Петербургской академии наук, выдающийся исследователь, «оренбургский Ломоносов».

П.И. Рычков прожил в Оренбургском крае более 40 лет, участвовал в Оренбургской экспедиции 1734–1737 гг., выполняя обязанности помощника и секретаря руководителя экспедиции Кирилова. В 1741 году П.И. Рычков возглавил первое географическое учреждение края — Географический департамент, созданный при Оренбургской комиссии (так стала называться Оренбургская экспедиция). Под его руководством составлены первая генеральная карта и атлас Оренбургской губернии. Рычков – автор двухтомной историко-географической работы «Топография Оренбургская» – своеобразной энциклопедии края, в которой впервые полно освещались природа, население, хозяйство, история обширного юго-востока России.

В 1759 году была опубликована другая крупная работа Рычкова – «История Оренбургская», в которой освещались деятельность Оренбургской экспедиции, основание Оренбурга и укрепленной линии, принятие Малым Казахским жузом российского подданства, башкирское восстание 1735–1740 гг. Им написаны десятки географических статей по экономике, географии и истории края. В последние годы своей жизни ученый был занят составлением топографического словаря Оренбургской губернии. «Лексикон или Словарь топографический Оренбургской губернии». К сожалению, этот труд не был написан в 1777 году, но так и остался не изданным, рукопись хранится в Российской государственной библиотеке в Москве.

Труды П.И.Рычкова, давшие возможность впервые узнать и оценить природные богатства и историю края, несомненно повлияли на решение Академии наук организовать в 1768-1774 годах научные экспедиции для продолжения исследования юго-восточных районов России.

К сожалению, в Оренбурге сегодня нет ни улицы Рычкова, ни памятника ему, ни музея. Хотя дом Петра Ивановича, старейшее здание в городе, сохранился и расположен на улице Советская, 4. Пока на нем висит всего лишь мемориальная табличка, а мог бы быть именной музей и офис Оренбургского отделения РГО…

В состав академических экспедиций входило пять отрядов: два «астраханских» и три «оренбургских». Во главе последних встали опытные натуралисты П.С. Паллас (1741-1811), И.И. Лепехин (1740-1802) и И.П. Фальк (1727-1774).


Петр Симон Паллас

Важная роль в естествено-географическом познании Оренбургсокго края принадлежит руководителю первого «оренбургского» отрядаПетру Симону Палласу. Он родился в Берлине, учился в Германии, Голландии, Англии и уже очень скоро приобрел европейскую известность. В 1767 году по приглашению Петербургской академии наук Паллас приехал в Россию и был назначен начальником первого «оренбургского» отряда.

Осенью 1768 года Паллас въехал в пределы Оренбургской губернии, побывал в селе Спасском близ Бугульмы – имении П.И.Рычкова. Далее его путь лежал вдоль Самарской укрепленной линии на Оренбург. Особенно интересны его наблюдения за животным миром. П.С.Паллас дал одно из первых научных описаний сайгаков, ему принадлежат ценные сообщения о тарпанах – малорослых диких лошадях, обитавших в прошлом в русских степях. Их стада Паллас видел на территории современных Курманаевского, Сорочинского, Ташлинского и других районов.

Проследовав через Татищеву и Чернореченскую крепости Паллас прибыл в Оренбург. Дальнейший путь его лежал вниз по Уралу до самого Каспия. После этого путешествия он впервые дал подробные описания рыбных промыслов яицких казаков. В последующие годы исследователь осматривает Урал, Западную Сибирь, Алтай, Забайкалье. Научные коллекции, привезенные П.С.Палласом из экспедиции, заложили основу музеев Петербургской академии наук и Берлинского университета, а ее результаты составили трехтомный труд «Путешествия по разным провинциям Российского государства», изданный в 1771 г. – на немецком языке, а в 1773 — 1788 гг. на русском.

Академические экспедиции 1768-1774 годов составили важную веху в истории географического изучения Оренбургского края. Новый этап оживленных исследований края начался в 20-х годах XIX века.


Эдуард Александрович Эверсманн

В 1836 году оренбургский военный губернатор Василий Алексеевич Перовский обратился к профессору Казанского университета Эдуарду Александровичу Эверсманну с просьбой и поручением написать книгу о природе Оренбургского края.

Выбор был сделан не случайно. Известный натуралист и путешественник Эверсманн был к тому времени лучшим знатоком природы южноуральских и прикаспийских степей. Выходец из Германии, он в 1820-1821 гг. совершил путешествие с миссией Негри в Бухарское ханство. В последующие годы ученый много путешествует по Оренбургскому краю. В 1837 году Э.А.Эверсманн заканчивает первую часть большого труда, которую озаглавил так: «Вступление в подробную естественную историю Оренбургской губернии, или Общий взгляд на край Оренбургский в отношении к произведениям природы», а в 1840 году В.А.Перовский издает ее в Оренбурге тиражом 1200 экземпляров. Книга Э.А.Эверсманна стала одним из первых опытов научного физико-географического районирования обширного региона.


Владимир Иванович Даль

Перевод ее с немецкого языка был осуществлен Владимиром Ивановичем Далем, который в 1833-1841 гг. служил чиновником особых поручений при оренбургском военном губернаторе. Владимир Иванович дополнил перевод удачными местными терминами, которые вошли затем в профессиональный язык географов: сырт, ерик, урема и др.

В путешествиях по региону В.И.Даль проявляет живой интерес к природе степного края, к собиранию различных «естественных» произведений. Его коллекции животных и растений были известны Петербургской академии наук, которая в 1838 году избрала его своим членом-корреспондентом. В 1845 году В.И.Даль стал одним из учредителей Русского географического общества.

Прекрасный перевод «Естественной истории…», несомненная широкая осведомленность В.И. Даля о природе Оренбургского края и примечания, сделанные очень корректно и ненавязчиво, позволяют считать его в какой-то мере соавтором этой уникальной книги, а саму ее не только замечательным естественнонаучным, но и литературным памятником.

Изучение «темной материи»: Михаил Родин о современной исторической науке

Как найти древнее городище с помощью фотографий, чем питались монахи XVII века и как на самом деле выглядело Куликово поле? Разбираемся, как находки археологов помогают изучать историю

Современные ученые-историки не только изучают отдельные факты, но и выстраивают из них большую картину, благодаря чему мы начинаем видеть мировую историю по-другому. Например, еще несколько десятилетий назад культурная карта бронзового века человечества (3300–600 годы до н.э.) включала в себя несколько цивилизаций — Египет, Месопотамия, Китай. Все, что находилось и происходило вокруг, практически не исследовалось. Эти регионы и события журналист и историк Михаил Родин сравнивает с «темной материей», которую постепенно познают историки и археологи.

Как ученые исследуют прошлое?

Например, Месопотамия — первое государство бронзового века — не имела ресурсов для производства бронзы. Страна зависела от поставок меди с Кипра, олова — с территории современных Таджикистана, Узбекистана и Афганистана. Каргалинские рудники, которые находятся на территории современной Оренбургской области, тогда были крупнейшим поставщиком меди на запад. Новые знания появляются во многом благодаря совместной работе историков и археологов.

Могила периода раннего бронзового века (Фото: DPA / ТАСС)

Как историки получают информацию «из ничего»

Сейчас ученые могут получать информацию из минимума исторических образцов. Так, почвовед Татьяна Романис занимается изучением шлифов — тонких полосок минералов или горных пород, приклеенных к стеклу. Благодаря археологам она узнает, из какого периода образец. Затем ученая рассматривает шлиф под микроскопом и понимает, было ли поселение на том месте, откуда его привезли. Это возможно благодаря макроостаткам — например, измельченным кускам кости. Татьяна определяет, что случилось с костями, прежде чем они попали в почву, и что произошло позже — условно, ходили по ним или нет.

Еще один современный метод, который используют историки — фотограмметрия. С помощью коптера делается несколько фотографий местности с разных ракурсов. Затем на всех фотографиях ищутся общие точки и определяется их точное расположение в пространстве. Именно таким образом исследователи, в числе которых Леонид Вязов, нашли в лесу на территории Поволжья остатки городища именьковской культуры. По некоторым гипотезам, ее носители принадлежали к славянской этнической группе. Когда с фотографий были убраны растения, стали отчетливо видны бывшие улицы, ямы от построек, стоявших в ряд, вал городища.

Кроме того, сейчас развивается военная археология — изучение мест известных сражений. Один из представителей этого направления — историк Олег Двуреченский. Он изучал географию Куликова поля, восстанавливая ландшафт 1380 года. Для этого специалисты применяли палеоландшафтные методы — производили множество небольших раскопов, шурфов, чтобы посмотреть, как выглядит почва. В результате выяснилось, что в XIV веке поле было не таким большим и ровным, как сейчас. На нем имелось всего три незаболоченных протяженных участка, где возможно было сражение. Два из них ограничены водой, и только один имеет подступы со всех сторон. Именно там впоследствии нашли остатки оружия конца XIV–начала XV веков.

Эти примеры — хорошая демонстрация того, что история и археология объединяются не только друг с другом, но и с другими науками, в том числе почвоведением, генетикой, физикой, химией, математикой и анализом данных, статистикой и так далее. Современный ученый-историк должен владеть всеми этими методами как минимум на том уровне, чтобы он мог понять, какие науки ему нужны, и грамотно обозначить разным специалистам их задачи.

Как археология и история сливаются в единую науку

Ранее считалось, что археология и история — две отдельные науки, которые занимаются разными вещами. История изучает события, а археология — процессы. Но в современном мире очевидно, что историк складывает отдельные события в процессы, а письменных источников — летописей, дневников и так далее — недостаточно.

Например, письменные источники не могут подробно описать быт монахов в Троице-Сергиевой лавре XV—XVII веков. Но находки археологов могут в этом помочь. Так, в 2019 году там обнаружили две уличные кирпичные печи, в которых готовили еду для братии и паломников.

Уличная кирпичная печь XVI века (Фото: Институт археологии РАН)

А чем конкретно питались обитатели лавры, рассказали найденные остатки отхожих мест — оказалось, что монахи XVII века ели много ягод, особенно земляники. Подобные открытия помогают четче представить себе структуру питания, устройство быта и хозяйства — вплоть до структуры общества и даже экономических связей. Чем глубже копают археологи, тем более древние общества открываются перед историками. Поэтому, считает Михаил Родин, разделить эти две науки не получится.

Исследователи задаются новыми вопросами и ставят перед смежными дисциплинами задачу придумать новые методы. То есть, ученые находятся в постоянном процессе придумывания новых инструментов. Уже достаточно хорошо известно, как развивался исторический процесс — а сейчас историки находятся на этапе изучения «темной материи». Эта новая информация позволит сгенерировать множество новых теорий и, возможно, тогда историческая наука выйдет на новый уровень.

Ученые-историки АлтГУ провели опрос об идентичности и исторической памяти жителей «двух Алтаев» — События — Новости — Кафедры

17 сентября 2021 Кафедра всеобщей истории и международных отношений

Ученые Института истории и международных отношений под руководством профессора Юрия Георгиевича Чернышова со 2 июля по 15 августа 2021 года в Алтайском крае и Республике Алтай провели экспертный опрос по теме «Формирование региональной идентичности и политика исторической памяти». Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ и ЭИСИ в рамках научного проекта № 21-011-31118. В результате определен «рейтинг» важных для формирования региональной идентичности фигур, определены наиболее популярные символы «двух Алтаев», отмечены особенности проводимой политики памяти.

Сохранение памяти о прошлом своей «малой родины» играет очень важную роль в формировании идентичности жителей регионов и в том, какой образ региона в результате складывается в общественном сознании. Регион «самобытный» или «обычный», «интересный» или «скучный», «активно развивающийся» или «депрессивный»? Гордятся ли жители своим регионом, чувствуют ли привязанность к нему, или же стремятся при первой возможности из него уехать? Сложившиеся стереотипы восприятия территории могут сильно влиять на социально-экономические процессы: демографию, отток или приток мигрантов, посещаемость туристами, привлечение внешних инвестиций и т.д. Именно поэтому важно проводить исследования в данной области.

В опросе участвовало 50 экспертов в таких научных областях, как история, политология, социология, философия, экономика, медицина. Более половины опрошенных имеют ученые степени кандидата или доктора наук. Опрос проводился преподавателями, аспирантами и сотрудниками кафедры всеобщей истории и международных отношений АлтГУ.

В задачи исследования входило:

  • выделить объективные факторы, которые, по мнению экспертов, в наибольшей степени повлияли на формирование образа региона и идентичность жителей;
  • выявить акценты региональных органов власти при проведении политики исторической памяти, при организации мемориальных мероприятий;
  • выделить важные исторические события, которые, по мнению респондентов, в наибольшей степени повлияли на идентичность жителей;
  • определить основные, по мнению опрошенных, символы региона и «знаковые» фигуры;
  • проанализировать и обобщить рекомендации экспертов по проведению политики исторической памяти.

Полученные результаты пока еще обрабатываются, готовится к публикации научная статья по итогам исследования.

Но уже сейчас можно сказать, что опрос принес много интересных оценок и полезных рекомендаций. Выявлен, например, наиболее высокий «рейтинг» таких важных для формирования региональной идентичности фигур, как В.М. Шукшин (для Алтайского края) и Г.И. Гуркин (для Республики Алтай), определены наиболее популярные символы регионов, отмечены особенности проводимой политики памяти.

«Хотя имиджи «двух Алтаев» остаются для внешней аудитории малоразличимыми, в них очень много специфических черт, – отмечают исследователи. – Важно, чтобы «места памяти», «знаковые фигуры», «ключевые символы» оказывали влияние в молодежной среде, в пространстве которой постепенно «фрагментируется» передаваемая поколениями историческая память. А наше прошлое не должно утрачивать для нас свое значение».

Организаторы опроса выражают благодарность всем экспертам, представившим содержательные ответы и ценные рекомендации в ходе проведенного исследования.

оценки с позиций дореволюционной историографии – тема научной статьи по истории и археологии читайте бесплатно текст научно-исследовательской работы в электронной библиотеке КиберЛенинка

Вестник Челябинского государственного университета. 2011. № 9 (224). История. Вып. 44. С. 129-136.

НАУЧНАЯ РЕФЛЕКСИЯ

Т. В. Ерохина

НЕМЕЦКИЕ ИСТОРИКИ-АКАДЕМИКИ XVIII ВЕКА В РУССКОЙ НАУКЕ: ОЦЕНКИ С ПОЗИЦИЙ ДОРЕВОЛЮЦИОННОЙ ИСТОРИОГРАФИИ

В статье рассматриваются взгляды ученых, сложившиеся в дореволюционной исторической науке относительно наследия первых профессиональных историков немецкого происхождения, работавших в Петербургской Академии наук XVIII в. Определяется различие позиций дореволюционных историографов в понимании научных достижений академиков-немцев, оценках их трудов, теорий и концепций.

Ключевые слова: императорская Академия наук, немецкие историки, историческая наука, историография, Г. З. Байер, Г. Ф. Миллер, А. Л. Шлецер.

Пространство русской интеллектуальной культуры ХУШ в. формировалось из той среды, которую нельзя было представить без приглашенных в Академию наук иностранных ученых. Исследование научной деятельности немецких историков, работавших в Петербургской Академии наук ХУШ в., достаточно обширно и вместе с тем крайне противоречиво.

В советской литературе 1940-1950-х гг. в основном отрицалось историографическое значение трудов иностранных членов Петербургской Академии наук1. Но с 7080-х гг. ХХ в. начинает меняться подход в изучении деятельности немецких историков. Прежние оценки поменялись на противоположные: теперь писали уже об их существенном вкладе в становление российской исторической науки2. В современной исторической литературе тема исследования деятельности и вклада немецких академиков по-прежнему не теряет своей актуальности3.

В данной статье мы проследим, как менялась оценка роли трех самых крупных историков-академиков немецкого происхождения -Г. З. Байера, Г. Ф. Миллера, А. Л. Шлецера — в дореволюционной историографии, каким образом процесс развития российской интеллектуальной культуры и изменения в политической сфере оказывали воздействие на особенности восприятия немецких ученых в научной и общественной среде.

В период реформаторской деятельности Петра Великого происходило активное заимствование европейского опыта и достижений в различных областях знаний. Всё новое

транслировалось и «вживлялось» в российскую культуру, во многом, авторитарными со стороны государства методами, несмотря на то, что это мало соотносилось с привычным, традиционным укладом общественнополитической жизни России конца XVII — начала XVIII в.4

Россия стремительно должна была по замыслу Петра I войти и в интеллектуальное пространство Европы, что положительно отразилось бы на ее имидже как могучей, влиятельной и просвещенной державы. Петру I требовалась опора и поддержка для выполнения задуманных реформ, он видел ее в образованном дворянстве, которое будет развивать научные и технические знания, необходимые для создания современного военнополитического и социокультурного устройства Российского государства. Предпринимались разнообразные попытки обучения детей русской знати на Западе, что воспринималось как повинность «по указу». Но более эффективным в тех условиях был признан «экспорт» готовых специалистов для образования молодежи внутри страны. В создаваемые в России Академию Наук и Университет при нем Петр I, не скупясь, приглашал лучших европейских специалистов из тех, кого не смущали условия работы вдали от культурных центров5. Наличие науки в России должно было продемонстрировать ее причастность к ценностям европейской культуры.

В современной историографии сложилось представление о рецептивной природе и научных идей, и способов организации научной деятельности ученых в российской практике

изучаемого времени6. На Западе наука возникала самостоятельно в корпорациях учащих и учащихся, ее становление и развитие проходило столетиями. В России науку насаждала власть, смотревшая на ученых не иначе как на чиновников, и поддержание жизнеспособности науки являлось по преимуществу заботой государства.

Российской науки в современном ее понимании в XVIII в. не существовало, она, считают ученые, оставались еще придворным институтом. Даже когда Александр I в начале XIX в. проводил университетскую реформу, открывал университеты в Казани и Харькове, помимо существующего в Москве, их учредители не могли набрать необходимые кадры, поэтому пришлось снова приглашать иностранных профессоров7. И только когда количественный рост научного сообщества во второй половине XIX в. был достаточным, произошло выделение ученых в самостоятельную группу внутри так называемого образованного интеллектуального сообщества.

Историческая наука отличается от многих других наук пристальным вниманием к собственной истории. Во второй половине XIX в. сформировалась специальная отрасль исторической науки — историография, нацеленная на изучение научной деятельности историков-предшественников.

Первыми профессиональными историками в России были признаны немецкие ученые. Их взгляды, идеи и труды вызвали особый интерес в формирующейся среде историографов. Но оценки их творческого наследия не совпадали. Те, кто придерживался либеральных настроений, отмечали ценность их трудов. Представители консервативного крыла интеллектуального сообщества видели лишь негативный след немцев в исторической науке. В поле нашего внимания находятся историографические исследования второй половины XIX — начала XX в. — об историках немецкого происхождения.

Среди многочисленных приглашенных в Академию наук ученых наибольший след в российской исторической науке оставили Готлиб Зигфрид Байер, Герард Фридрих Миллер и Август Людвиг Шлецер. Первые двое из указанных историков начали свою научную деятельность в первой четверти XVIII в.

П. П. Пекарский одним из первых представил наиболее полный биографический

очерк о Г. З. Байере8, где отмечаются его особенные успехи в юношеские годы в изучении латинского, еврейского, арабского, и других восточных языков. Становится известно о семье и характере Г. З. Байера, прослеживаются карьерные изменения в его жизни до приезда в Россию в 1726 г., служба в Академии наук на кафедре греческих и римских древностей. На данный очерк при изучении деятельности Г. З. Байера непременно ссылаются современники и историки более позднего периода.

Позитивные оценки Пекарского в отношении Г. З. Байера демонстрируются обращением автора к рукописи Г. Ф. Миллера, содержащей характеристику старшего коллеги. «Байер оказался человеком, который, по-видимому, был создан для классических древностей; при том же у него было желание заниматься русскою историею. Обхождение его не сделалось суровым от неутомимого усердия к ученым работам и от преподавания. Доказательством его невероятных трудов служит множество статей в академических комментариях. Чтобы работать с добрым успехом над русскою историею, ему не доставало только знания русского языка, которым заняться не допустили его лета и иные занятия»9. Вслед за Г. Ф. Миллером П. П. Пекарский высоко ценил заслуги Г. З. Байера и снисходительно относился к его незнанию русского языка.

В. О. Ключевский уделил меньшее внимание в своих лекциях по историографии фигуре Г. З. Байера. Он обращал внимание читателей на усердное изучение Г. З. Байером латинского, восточных языков и древностей, замечая, что ему «охотнее» было изучать китайский язык, чем русский, хотя постепенно он стал интересоваться историей России. Тем не менее, В. О. Ключевский отмечал несомненную пользу для русской историографии от трудов Г. З. Байера по критической разработке греко-латинских, немецких и скандинавских источников начальной истории России10.

В. О. Ключевский особенно подчеркивал значение сочинения Г. З. Байера о варягах, доводы которого отличались от ранее признанной точки зрения. «Байер ставит тезис, что варяги были из Скандинавии и Дании; это были воины благородного происхождения, союзники руссов, нанимавшиеся на военную службу к ним. Они же были царскими телохранителями, оберегателями границ, и по ним все шведы, норвежцы и датчане стали слыть

за варягов. Трактат о варягах, открывший длинный ряд исследований по этому вопросу, послужил краеугольным камнем целой норманнской теории»11. В. О. Ключевский видел и признавал главным профессиональным достижением Байера те выводы, которые легли в основу изучения норманнской школы.

В отличие от В. О. Ключевского, который изложил результаты деятельности Байера, не выказывая ни резко отрицательного мнения, ни подчеркнуто хвалебных оценок, М. О. Коялович, известный своей славянофильской позицией, представил читателям труды и выводы Г. З. Байера с осуждающей точки зрения. Признавая в немце «человека великой западно-европейской учености и громадной эрудиции», он одновременно писал о Г. З. Байере как о «совершенном

невежде в области русской исторической

12

письменности»12, ставя ему в пику незнание русского языка. М. О. Коялович видел в идее норманнского происхождения русской государственности «результат немецких национальных вожделений касательно России», и несмотря на учёные приемы Г. З. Байера, считал его выводы ненаучными, полагая, что итог его исследований «был даже крайне вреден науке русской истории, потому что авторитетно отрезывал путь к изучению того же предмета с русской точки зрения»12.

П. Н. Милюков, хотя отвел Г. З. Байеру всего пару страниц, дал ему положительную оценку, характеризуя его личность и произведения. Г. З. Байер представлял, по его мнению, «истинный тип германского ученого-специалиста», обладавшего «бесспорным критическим чутьем»13. Вслед за своим предшественником П. П. Пекарским, П. Н. Милюков писал о необыкновенной усидчивости Г. З. Байера, накопившего огромный запас знаний по Востоку, свободно говорившего по-латыни, изучившего семитические языки и китайский, а также средневековых и северных писателей13. П. Н. Милюков считал, что Г. З. Байер заложил прочные основания для будущей разработки древнейшего периода русской истории, для исследований по нумизматике и античному искусству. П. Н. Милюков, вступая, по сути, в полемику с В. О. Кояловичем, высоко оценил труды немецкого исследователя: «Затронутые им сюжеты Байер исчерпал при этом настолько, что <.. .> его главные доказательства норманизма до сих пор остаются классическими»14.

Преемником Г. З. Байера на историческом поприще был Герард Фридрих Миллер. С. М. Соловьев одним из первых опубликовал специальную статью о Г. Ф. Миллере и дал подробное описание его работ: статей, опубликованных в «Ежемесячных сочинениях», редактором которых Г. Ф. Миллер являлся в 1755-1764 гг., основных крупных трудов историка, а также материалов, содержащихся в его «портфелях»15. С. М. Соловьев называл его честным, «неутомимым» человеком и подчеркивал, что ему часто приходилось терпеть несправедливые обвинения от завистников. «Миллер не был искателем, не умел напоминать о себе, лишний раз побывать здесь и там, лишний раз поклониться; привыкши к занятиям кабинетным, к жизни семейной, он был робок, застенчив; он думал, что исполняя честно свои обязанности, работая без устали день и ночь, может этим ограничиться, не должен думать ни о чем другом, и видел, как люди, думавшие всего менее об исполнении своих обязанностей, о честном труде, опережали его и, ставши наверху, ненавидели его как живой, хотя и молчаливый укор»16. Кроме того, С. М. Соловьев отмечал тот факт, что императрица Екатерина II оценила заслуги Г. Ф. Миллера и обращалась непосредственно к нему за сведениями по ряду вопросов русской историографии.

П. П. Пекарский в своем труде по истории Академии наук детально исследовал биографию Г. Ф. Миллера, дав полную и обширную библиографию его работ. Особо он выделил его исследование по истории «Сибирского царства»17, вышедшее в 1750 г. как результат трудов десятилетней экспедиции (1733-1743) Г. Ф. Миллера в Сибирь. П. П. Пекарский подчеркивал, что Г. Ф. Миллер «заслуживает признательность потомства своим собранием материалов для русской истории. Ими пользуются более ста лет, и до сих пор не могут исчерпать всех рукописных богатств, заключающихся в этом собрании»18.

Известно, что Г. Ф. Миллер присоединился к мнению Г. З. Байера о норманнском происхождении варягов, Руси, а в конечном итоге — русской государственности. Кроме того, в истории создания норманнской теории особую значимость получила первая в истории русской науки публичная дискуссия, состоявшаяся между Г. Ф. Миллером и М. В. Ломоносовым. Ее начало было положено речью Г. Ф. Миллера «О происхождении народа и имени российского» 1749 г.

Пекарский, имея в виду особую значимость этого факта в истории исторической науки, сопроводил свой труд фрагментами давнего диспута, опубликовав мнение оппонента Г. Ф. Миллера — М. В. Ломоносова. Русский ученый, известный своей патриотической позицией, воспринял как оскорбление то, что Г. Ф. Миллер производит имя российского народа от «чухонцев», то есть скандинавов и шведов, от которых Россия перенесла немало разорений и поражений во время войн. П. П. Пекарский констатирует, что М. В. Ломоносов, вслед за «Синопсисисом», выводит варягов из Пруссии, по его мнению, прославянской земли, населяемой древними роксоланами, россами. В своей ответной речи М. В. Ломоносов писал: «При сем отдаю на рассуждение знающим политику. Что ежели положить, что Рюрик и его потомки, владевшие в России, были шведского рода, то не будут ли из того выводить какого опасного следствия? В публичном действии не должно быть ничего такого, чтобы российским слушателям было противно, и могло бы в них произвести на Академию роптание и

19

ненависть»19.

Запрет и уничтожение диссертации Г. Ф. Миллера составили драматическую страницу в его биографии. Он не мог представить, что его точка зрения по научному вопросу будет рассматриваться с политических позиций, и он испытает столь негативную реакцию на свое выступление со стороны власти и научного сообщества. Г. Ф. Миллер учился в Германии, где вступление в полемический дискурс в научной среде являлось нормой. В России же русская научная общественность еще не была готова принимать новые научные идеи вне политического контекста.

А. Н. Пыпин, обратившийся к истории этой научной коллизии, приходит к выводу, что отношения Г. Ф. Миллера и М. В. Ломоносова чрезвычайно характерны для оценки тогдашней роли науки в русском обществе. «Воспитанный в немецкой школе, Миллер выносил из нея строгое представление о научной и нравственной обязанности историка; если сам Ломоносов не понимал его, это указывает только, что общество еще не понимало научной критики, не умело правильно ставить свои требования национального достоинства, не умело, например, понять, что это достоинство вовсе не увеличивается скрыванием их закрашивать. Тогдашния обвинения этого

рода нам представляются уже мелочными и несправедливыми; но самый недостаток сохраняется и до сих пор»20.

М. О. Коялович же писал о Г. Ф. Миллере следующее: «Миллер был менее горд в своем немецком сознании, чем Байер, более податлив на обрусение, поэтому практичнее понимал свою задачу и гораздо больше принес пользы русской науке, несмотря на меньшую свою даровитость и гораздо меньшую ученость»21. М. О. Коялович, как ясно из его характеристики Г. З. Байера, был ярым критиком немецкого наследия, он, если и отмечал «несколько добрых дел» немцев, находящихся на русской службе, но полагал, что они не могли идти ни в какое сравнение с тем колоссальным уроном, который принесли «иноземцы».

В. О. Ключевский представил академиков-немцев в сравнении с русскими учеными в

XVIII в., первые, по его мнению, «собирали исторические документы и подвергали их тщательной исторической критике; они предпринимали ряд специальных критических исследований, не заботясь о популярности у большой публики»22. В своих лекциях он ставил в заслугу Г. Ф. Миллеру изучение сибирских архивов, то, что он выявил множество неизвестных ранее документов, сделал копии с интересовавших его источников и привез все эти «запасы» с собой в Петербург, которые составляли неисчерпаемый материал по изучению народов Сибири. Особо

В. О. Ключевский отметил, что речь «О происхождении народа и имени российского» имела важное значение в русской историографии, хотя и «надолго усеяла терниями путь Миллера»23.

Август Людвиг Шлецер, недолго проживший в России (1761-1767 гг.), но прочно связавший с ней научную деятельность, был примером человека, который стремился сделать науку единой в межнациональном пространстве. До конца жизни он всячески содействовал укреплению русско-германских научных и культурных связей, покровительствовал русским студентам, прибывшим в Геттингенский университет. А. Л. Шлецера восхищала Россия, богатство ее исторических памятников и прошлого, он хотел открыть это великолепие европейским государствам, тем самым «доказал свой искренний русский патриотизм»24. Современную ему Россию он представлял как идеал просвещенного абсо-

лютизма, а «Нестора» посвятил Александру I.

Одним из первых почитателей А. Л. Шлецера был М. П. Погодин, историк и общественный деятель XIX в. Он называл своими «главными учителями» Н. М. Карамзина и А. Л. Шлецера25. На книгу А. Л. Шлецера «Нестор», опубликованную в 1802 г. и переведенную на русский язык в 1809 г., М. П. Погодину указал один его университетский товарищ. Она явилась для студента захватывающим откровением. Подводя итоги своей деятельности, он в 1872 г. писал

о А. Л. Шлецере: «Он овладел моим умом, и я погрузился в его исследования, которые сделались для меня занимательнее всех романов, столько мною пред тем любимых. Я изучал Шлецеровы сочинения с наслаждением, напитывался духом его критики, и всякая буква, всякий знак препинания в источниках, был предметом моего напряженного внимания: имена св. Кирилла и Мефодия, Нестора сделались священными и родными»26.

Под воздействием концепции и критических методов А. Л. Шлецера М. П. Погодин в 1825 г. для получения степени магистра написал диссертацию о происхождении Руси, в которой доказывал ее норманнское происхождение. Опираясь на идеи А. Л. Шлецера, М. П. Погодин стремился к разработке собственных методов исследования, одним из которых являлась его так называемая «математическая метода». В ходе своей исследовательской деятельности у М. П. Погодина сформировалось представление, о том каким должен быть результат труда историка, некий итог его творческой деятельности. М. П. Погодин обобщает то лучшее, что, на его взгляд, историк должен уметь в себе гармонично сочетать: «Идеал истории: будь прост, как Иродот, занимателен, как Валтер-Скотт, жив как Гоголь, — чтоб никакие Шлецеры не имели права к тебе придираться, уличать тебя в неосновательности!»27. Шлецеровский критический подход для М. П. Погодина являлся одним из главных критериев профессионализма, неотъемлемой частью в работе исследователя первой половины XIX в.

Обращения С. М. Соловьева к имени

А. Л. Шлецера пришлись на период его критических выступлений в адрес исторических взглядов славянофилов. В 1856 г. он написал специальный очерк о немецком историке, в котором раскрыл жизненные повороты и перипетии биографии, дал оценку его идей и

трудов. Заслугу А. Л. Шлецера С. М. Соловьев видел не в установлении верных взглядов на явления всемирной истории, а в том, что «он ввел строгую критику, научное исследование частностей, указал на необходимость полного, подробного изучения вспомогательных наук для истории; благодаря Шлецеровой методе наука стала на твердых основаниях, ибо он предпослал изучению неисторической физиологии занятие исторической анатомией»28.

Значимость фигуры А. Л. Шлецера для русской историографии подчеркнута С. М. Соловьевым и в 1857 г. в статье «Шлецер и антиисторическое направление»29. Критикуя в ней славянофильскую идеализацию древних форм быта в России, историк через обращение к А. Л. Шлецеру противопоставляет ей его рационалистический подход к изучению истории, включающий представление о развитии и изменении социальноправовых форм жизни человечества в его поступательном движении.

К. Н. Бестужев-Рюмин относился с большим почтением к научному творчеству и личности А. Л. Шлецера. С восхищением он писал о том, что А. Л. Шлецеру, благодаря его многосторонней подготовке, удалось разработать критический метод восприятия источников и разрушить веками накапливающиеся предрассудки в науке и жизни. К. Н. Бестужев-Рюмин отмечал его большие заслуги: «Он принадлежит к числу людей, тем проложивших путь исторической науке нашего времени, что соединили взгляды Болинброка и Вольтера с ученым способом изложения немцев, и таким образом, с критикой, им свойственной, соединили то, чего им недоставало: основательное знание и ученую исследовательность»30.

В очерке о А. Л. Шлецере он писал об общественном резонансе, который вызывала его фигура, о возникшем споре между славянофилами и их оппонентами в отношении немецкого историка. «Соловьев, вступив в полемику со славянофилами, начал ее во имя метода, принесенного в русскую науку Шлецером; что, с другой стороны, в славянофильском сборнике помещена была в 1847 г. статья, направленная против общих взглядов Шлецера, что И. Е. Забелин имеет ввиду преимущественно Шлецера в своих нападениях на немцев-историков»31.

В. О. Ключевский отмечал, что А. Л. Шлецер высказал очень много полез-

ных догадок о том, как следует работать над текстом источников. Но он считал, что его концепция в труде о Несторе была им недостаточно обоснована. В. О. Ключевский отмечал, в частности, заблуждение А. Л. Шлецера относительно авторства «Повести временных лет», поскольку тот полагал, что имеет дело с одним лицом — летописцем Нестором. «Шлецер, критик, а не историк во всем своем исследовании, ибо он, собственно, не двинулся ни на шаг вперед сравнительно с самим Нестором в понимании фактов»33, — жестко резюмировал В. О. Ключевский.

М. О. Коялович, как следует из его общей позиции, крайне негативно относился и к личности А. Л. Шлецера, считая, что немецким академиком руководила одна корысть. М. О. Коялович ставил вопрос не только о научной несостоятельности А. Л. Шлецера, но и о его крайней политической неблагонадежности. О главном же труде А. Л. Шлецера «Нестор» он писал: «.работа шуму наделала больше, чем следовало, и новизны имеет меньше, чем это могло прежде казаться, даже не совсем самобытна по отношению к предшествовавшим русским трудам. Время теперь даже поднять вопрос о том, больше ли пользы или вреда произошло от шлецеров-ской работы в науке русской истории»33.

П. Н. Милюков считал совершенно иначе. Качественно новый этап работы с летописями он относил к научной деятельности именно А. Л. Шлецера. П. Н. Милюков подчеркивал, что «Нестор» А. Л. Шлецера сделался школой, через которую прошли все сколько-нибудь выдающиеся специалисты по русской истории. В этом смысле можно сказать, что историография XIX в. идет от А. Л. Шлецера. «Шлецер сильной рукой вывел историю из заколдованного круга, и поставил ей реальную, практическую задачу — познание жизни. Историю он первый понял как изучение государственной, культурной, религиозной жизни и сблизил ее со статистикой, географией, политикой и другими отраслями реальных знаний»34.

Оценки немецких историков к концу

XIX в. в ходе начавшихся процессов глобализации стали корректироваться с утверждением представлений о принадлежности научных идей всему миру. Видный русский ученый Н. И. Кареев в статье 1884 г. отстаивал идею, что наука едина. Если ее «национализировать», значит разбивать единство науки, а это не в интересах «всеединой и

общечеловеческой науки»35. Он выступал за единство России и Европы и считал, что необходимо пристально относиться к разработке как своей истории, так и чужой. «Мы слишком долго свыкались с чужой жизнью, чтобы отказаться от ее изучения. Притом мы должны ее изучать ради общественной научной самостоятельности, должны иметь свой взгляд на Запад, например, попытаться смотреть на него несколько иначе, чем он привык смотреть сам на себя, сравнивать свои дела с западными, чтобы лучше понять свои»36.

Проявлением интереса русской историографии XIX в. к трудам немецких историков служит издание «Исторических сочинений о Малороссии и малороссиянах» Г. Ф. Миллера в 1846 г. Значимым историографическим фактом стала публикация автобиографии А. Л. Шлецера в 1875 г. в XIII томе Сборника отделения русского языка и словесности ИмператорскойАкадемиинаук«Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера, им самим описанная». Издание «Истории Академии наук Г. Ф. Миллера с продолжением И. Г. Штриттера (1725-1743)» в 1890 г. также свидетельствует о стойком интересе в историографии XIX в. к научной деятельности немецких историков.

Дореволюционные историки высоко оценивали также издательскую деятельность академиков-немцев, в частности, подготовку ими к печати русских исторических источников, таких, например, как Никоновская летопись, Русская правда, Судебник Ивана Грозного; труда В. Н. Татищева «История Российская».

Подводя итоги анализа мнений в дореволюционной историографии о научной деятельности немецких историков, можно сказать, что Г. З. Байер, Г. Ф. Миллер и А. Л. Шлецер выделялись в особую группу, как вышедшие из иной — западноевропейской (немецкой) научной культуры, оставив после себя глубокий след в русской исторической науке. Исследователи второй половины XIX

— начала XX в. подчеркивали, что в научной жизни России XVIII в. наблюдался глубокий внутренний процесс поляризации научных идей русских и немецких историков, что придавало специфику формирующейся интеллектуальной культуре.

Нужно отметить, что в среде профессиональных историков XIX в., в большинстве своем, отдавалось должное уважение за-

слугам академиков-немцев. Многие из них считали себя учениками немецкой критической школы, как, например, М. П. Погодин, С. М. Соловьев, К. Н. Бестужев-Рюмин, П. Н. Милюков, подчеркнуто почитая деятельность А. Л. Шлецера и Г. Ф. Миллера. Непримиримые оппоненты, например, М. О. Коялович, были в меньшинстве. Есть еще третий вариант отношения к академикам немцам, выраженный В. О. Ключевским, который на наш взгляд, старался беспристрастно излагать информацию об их трудах и научной работе. Отмечая новаторство немецких методов и то положительное развитие русской исторической науки XVIII в., которому они способствовали, он указывал «на заблуждения» немецких ученых, которые были видны ему спустя столетие после их жизни.

Разработка немецкими историками теории о норманнском, скандинавском происхождении государственности Древней Руси, дискуссии по «норманнской теории», созданной немецкими историками, придали этому вопросу политический оттенок, и вот уже на протяжении почти трех столетий данная тема сохраняет актуальность.

Примечания

1 См.: Тихомиров, М. Н. Русская историография XVIII века // Вопр. истории. 1948. № 2. С. 94-99; Очерки истории исторической науки в СССР. М., 1955. Т. I. С. 189-193; Софинов, П. Г. Из истории русской дореволюционной археографии. Краткий очерк. М., 1957. С.29-43.

2 См.: Сахаров, А. М. Историография истории СССР. Досоветский период. М., 1978. С. 56-60; Черепнин, Л. В. А. Л. Шлецер и его место в развитии русской исторической науки // Черепнин, Л. В. Отечественные историки XVIII-XX вв. : сб. ст., выступлений, воспоминаний. М., 1984. С. 45-71; Алпатов, М. А. Академия наук и русская историография. Рождение варяжского вопроса // Алпатов, М. А. Русская историческая мысль и Западная Европа (XVIII — первая половина XIX в.) М., 1985. С. 9-81; Белковец, Л. П. К вопросу об оценке историографических взглядов Г. Ф. Миллера // История СССР. 1985. № 4. С. 154-166; Каменский, А. Б. Академик Г. Ф. Миллер и русская историческая наука XVIII века // История СССР. 1989. № 1. С.144-159.

3 См. например: Осипов, В. И. Петербургская Академия наук и русско-немецкие научные связи в последней трети XVIII века. СПб., 1995; Лебедев, Г. С. Готлиб Зигфрид Байер и начало русской истории : взгляд спустя три столетия // Петербургская Академия наук в истории академий мира. К 275-летию Академии наук. Т. II. СПб., 1999. С. 136152; Чернобаев, А. А. Немецкие ученые-историки — члены российской академии наук в XVIII в. // Немцы в России : три века научного сотрудничества. СПб., 2003. С. 125135; Андреев, А. Ю. А. Л. Шлецер и русско-немецкие университетские связи во второй половине XVIII — начале XIX в. // История и историки-2004 : историогр. вестн. М., 2005. С. 136-157; Илизаров, С. С. Герард Фридрих Миллер (1705-1783). М., 2005; Г. Ф. Миллер и русская культура. СПб., 2007; и др.

4 См.: Чернозуб, С. П. Рождение русской науки в качестве «национального мифа» // Обществ. науки и современность. 2001. № 5. С. 116-117; Киселева, М. С. Вхождение России в интеллектуальное пространство Европы. Между Царством и Империей / М. С. Киселева, Т. В. Чумакова // Вопр. философии. 2009. № 9. С. 27, 36.

5 См.: Чернозуб, С. П. Российская наука и российское государство : традиции взаимодействия // Обществ. науки и современность. 1996.№ 1. С. 65-66, 72.

6 См.: Кузнецова, Н. И. Социокультурные проблемы формирования науки в России (XVIII

— середина XIX в.) М., 1999; Артемьева, Т. В. Вхождение России в интеллектуальное пространство Европы : от Петра I до Екатерины Великой // Вопр. философии. 2009. № 9.

С.41-55.

7 См.: Андреев, Ю. А. Российские университеты XVIII — первой половины XIX века в контексте университетской истории Европы. М., 2009. С. 315-338.

8 Пекарский, П. П. История Императорской Академии наук в Петербурге. Т. I. СПб., 1870.

С.180-196.

9 Там же. С. 189-190.

10 Ключевский, В. О. Сочинения : в 9 т. Т. VII. Специальные курсы. М., 1989. С. 185-186.

11 Там же. С. 186.

12 Коялович, М. О. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям. СПб., 1901. С. 91.

13 Милюков, П. Н. Главные течения русской исторической мысли. М., 2006. С. 75.

14 Там же. С. 77.

15 Соловьев, С. М. Герард Фридрих Миллер (Современник. 1854. Т. 47, № 10. С. 115— 150) // Соловьев, С. М. Сочинения : в 18 кн. Кн. XXIII. Заключительная. Статьи, выступления, рецензии. Современники о

С. М. Соловьеве. М., 2000. С. 54-56.

16 Там же. С. 59.

17 См. современное переиздание: Миллер, Г. Ф. Описание Сибирского царства и всех происшедших в нем дел от начала, а особливо от покорения его Российской державе по сии времена. Кн. первая. М., 1998.

18 Пекарский, П. П. История Императорской Академии наук в Петербурге. Т. II. СПб.. 1873. С. XLVII.

19 Мнение Ломоносова о речи Миллера «Происхождение народа и имени российского» // Там же. С. 905-906.

20 Пыпин, А. Н. Русская наука и национальный вопрос в XVIII веке // Вестн. Европы. 1884. Кн. 6. С. 584-585. Отметим, что в современной историографии сделана попытка вывести спор двух историков из идеологической плоскости и рассмотреть известный историографический конфликт как выражение научной коммуникации. См.: Маловичко, С. И. Спор М. В. Ломоносова и Г.-Ф. Миллера как конфликт разных историографических культур // IMAGINES MUNDI : альм. ис-

следований всеобщ. истории ХУІ-ХХ вв. № 7. Интеллектуальная история. Вып. 4. Екатеринбург, 2010. С. 283-297.

21 Коялович, М. О. Указ. соч. С. 91.

22 Ключевский, В. О. Указ. соч. С. 198.

23 Там же. С. 188-189.

24 Андреев, А. Ю. А. Л. Шлецер… С. 154.

25 Умбрашко, К. Б. М. П. Погодин. Человек. Историк. Публицист. М., 1999. С. 124.

26 Погодин, М. П. Древняя русская история до монгольского ига. Послесловие // Там же.

С. 232.

27 Там же. С. 234.

28 Соловьев, С. М. Август Людвиг Шлецер // Соловьев, С. М. История России с древнейших времен : в 15 кн. М., 1965. Кн. XIII, т. 25-26. С. 551.

29 Соловьев, С. М. Шлецер и антиисторическое направление. иЯЬ : http://author-smso-lovyov.m/mdex.php?wh=p00042.

30 Бестужев-Рюмин, К. Н. Биографии и характеристики (летописцы России). М., 1997.

С. 168.

31 Там же. С. 149.

32 Ключевский, В. О. Указ. соч. С. 233.

33 Коялович, М. О. Указ. соч. С. 107.

34 Милюков, П. Н. Указ. соч. С. 86.

35 Кареев, Н. И. О духе русской науки // Рус. идея. М., 1992. С. 182.

36 Там же. С. 180.

5 исторических истин, которые нам не объясняли в школе

1. История — это не такая же наука, как физика или химия

История изучает прошлое человечества. С научной точки зрения, основная проблема в том, что события уже произошли и больше не повторятся. Историк не может провести эксперимент и, например, воспроизвести Бородинское сражение в пробирке.

Кроме того, прошлое можно трактовать по-разному. Даже изучение письменных или вещественных свидетельств не даст сделать чётких выводов. Из-за этого оценки исторических событий бывают диаметрально противоположны.

Могут зародиться сомнения, а можно ли вообще считать историю наукой?

Сами историки утвердительно отвечают на этот вопрос. Ведь, несмотря на множество интерпретаций, специалисты могут установить логические взаимосвязи в событиях прошлого. И хотя историки не проводят эксперименты, исследователи применяют другие научные методы, например сравнительный анализ.

Так что история — это наука. Неточная, специфическая, но всё же наука.

2. История — это не только рассказы о правителях и войнах

Ещё со школьной скамьи мы привыкли к тому, что история рассказывает только о глобальных событиях. Например, о войнах, революциях и важных решениях царей или королей. Описаниям культуры и быта редко когда уделяется больше 2–3 параграфов в школьном учебнике. И даже эти короткие отрывки учителя часто пропускают как якобы не столь важные. Правда, истинная причина обычно — отставание от программы.

На самом деле историки уже давно изучают не только войны или политику, но и повседневную жизнь людей прошлого. Например, описывают занятия и убеждения средневекового мельника. Так, он верил, что Вселенная — это огромная сырная голова. Подобные еретические убеждения, конечно, не могли довести до добра — крестьянина поймали инквизиторы. А доктор исторических наук А. Сальникова рассказывает, какими были новогодние ёлочные игрушки в разное время и какое влияние на них оказывали смены эпох.

Такие исследования делают историю более живой и понятной. Ведь любую денежную реформу можно рассмотреть по-разному. Написать о «девальвации», «стабилизации курса» и «бурном развитии промышленности» или же рассказать, как решение правительства повлияло на жизнь обычных людей. Например, насколько подорожал хлеб?

3. Знать даты и имена исторических личностей — не значит знать историю

Многие школьники и их родители считают уроки истории одними из самых скучных. Бесконечные даты, имена князей, королей, царей, императоров, череда событий, зубрёжка и пересказы у доски — только перечисление этих вещей нагоняет зевоту.

Самое смешное, что заучивание не помогает понять историю, и упор педагога на зубрёжку, скорее всего, говорит о его непрофессионализме.

Конечно, круто помнить даты Крестовых походов или имена всех жён Ивана Грозного, особенно если есть где применить это знание. Например, в интеллектуальной телевикторине, при разгадывании кроссвордов или на вечеринке историков-медиевистов. Только куча бесполезных дат, имён и событий не помогает понять произошедшее и увидеть совершенно невероятные взаимосвязи.

Например, крестоносцы во многом появились благодаря потеплению климата. Звучит неожиданно, но всё так: из-за хорошей погоды улучшились урожаи, и люди стали меньше голодать. Жить стало веселее, и представители знати нарожали детей. А ведь землю, то есть главный источник дохода, наследовал только старший сын. В результате по континенту стали бродить сотни безземельных «младших сыновей», которые терроризировали угодья старших братьев, монастырей, да и вообще всё подряд. И вот тогда Папе Римскому пришла идея перенаправить энергию молодёжи на богоугодное дело — возвращение Иерусалима.

Даты и имена лишь показывают последовательность событий, но не помогают узнать причины произошедшего. Поэтому понимать историю — это в первую очередь уметь находить причинно-следственные связи между явлениями. Об этом, кстати, пишут и в пособиях для учителей.

4. Свидетельства прошлого — основной инструмент историка, но даже они могут врать

Вопреки расхожему заблуждению, историки, которые честно ведут исследования и дорожат своей репутацией, не переписывают книги коллег. Всю информацию специалисты стараются черпать из свидетельств изучаемой эпохи — исторических источников. Причём это будут не только книги, но и, например, особенности языка и мифологические сюжеты.

В основном в исследованиях используются материальные (археологические находки) и письменные источники. Последние ценятся историками больше всех остальных, но у них есть один недостаток. Авторы были необъективны. Придворные летописцы обеляли своих князей и очерняли противников. Полководцы и политики преувеличивали собственные достижения и старания.

Кроме откровенных приукрашиваний, есть и другая проблема: летописцы нередко опирались на непроверенные сведения, да и сами допускали ошибки. Этим, к примеру, грешили античные историки Геродот и Тит Ливий. Так, Геродот не только ссылался на мифы вроде рассказов об огромных пушистых муравьях, но и путался в хронологии царств Древнего Египта. А Тит Ливий выбирал наиболее «правдоподобную» по его мнению трактовку событий, если сталкивался с разными версиями в источниках.

Поэтому историкам приходится дотошно изучать письменные источники. Для этого применяются внешняя и внутренняя критика документа. Первая устанавливает подлинность, период и авторство, если возможно. Специалисты изучают материал бумаги, чернил, манеры письма и прочие косвенные признаки. Вторая оценивает достоверность изложенного в документе: учёные сопоставляют написанное с другими источниками, хронологией и уже известными фактами.

5. Знания о прошлом помогают лучше понять настоящее, а не узнать будущее

Нередко говорят, что история помогает предвидеть дальнейшие события — и в этом её главная польза. Дескать, знание опыта предков убережёт нас от ошибок.

На самом деле футурологам история вряд ли сильно пригодится: будущее слишком неопределённо, а прошлое часто оценивают по-разному. Так, марксистские историки считали победу социализма и гибель капитализма закономерным и неотвратимым процессом, который предрешён самим ходом истории. Что характерно, они искали и находили этому доказательства. А потом Советский Союз развалился.

В действительности история гораздо больше говорит о настоящем. Она объясняет, как решения, принятые правителями и простыми людьми, отзываются в современной жизни. В этом большая ценность и большая опасность истории. Ведь желая скрыть проблемы настоящего, можно попытаться переписать прошлое, свалив все ошибки на предшественников.

Читайте также 🧐📖

Как стать исследователем истории: шаги и перспективы карьеры

Исследователи во всех областях используют свою интеллектуальную любознательность и аналитические способности, чтобы открывать новую информацию и делиться своими открытиями со всем миром. Исследователи истории не являются исключением, поскольку они часто проявляют рвение к просеиванию фрагментов исторических записей, чтобы собрать детали, которые могут пролить свет на важные моменты прошлого. Люди, которые делают карьеру в области исторических исследований, могут использовать свои навыки в различных профессиях в академических кругах, правительстве, армии, экономике, музеях и частном секторе.Лица, интересующиеся тем, как стать исследователем истории, могут подготовиться к этой роли, получив степень магистра искусств в области истории.

Чем занимается исследователь истории?

Исследователи истории изучают прошлые события, людей, политику и документы, чтобы получить глубокое понимание их значения и влияния на современное и будущее общества. Изучение первичных и вторичных источников является неотъемлемой частью работы исследователя истории. Они интерпретируют и переводят тексты на разные языки, участвуют в исследованиях для учебников и помогают хранителям музеев и историкам в сохранении артефактов и документов.Исследователи истории могут работать в университетах и ​​проводить специализированные исследования по определенной теме. Области исследования могут варьироваться от влияния религии на древние правительства до американской истории.

Исследователи истории начинают с определения общего вопроса или темы, а затем ищут и анализируют прошлые исследования по тому же предмету. После уточнения или сужения области своего исследования они решают, какой метод исторического исследования использовать. Они находят первичные и вторичные источники в университетских или библиотечных архивах, исторических обществах и публичных записях, анализируя точность этих источников и используя свои выводы для написания и публикации академических статей или книг.

Варианты карьеры для исследователей истории

Исследователи истории могут занимать множество важных должностей в ряде частных предприятий и государственных учреждений. Программы повышения квалификации по истории, такие как степень магистра истории, в значительной степени сосредоточены на методах исследования, предметной экспертизе и практическом применении результатов. Ученая степень по истории может помочь людям узнать, как стать исследователями истории и добиться успеха в своей области. Некоторые варианты карьеры для исследователей истории включают в себя следующие разделы.

Историк-исследователь               

Цель историка-исследователя — понять, как и почему произошли важные прошлые события, интерпретируя факты в различных контекстах. Суть анализа исследователя составляют исторические свидетельства, которые включают первоисточники, такие как материальные артефакты, документы и записанные воспоминания из первых рук, и вторичные источники, которые часто являются работой других историков. Их работы могут быть выставлены в музеях, использованы в лекциях, опубликованы в академических журналах или упомянуты в различных других средствах массовой информации.

Музейный исследователь              

Музейные исследователи несут ответственность за предоставление описаний артефактов, проверку подлинности исторических материалов и участие в выставках и образовательных программах. Большинство музейных исследователей обладают специальными знаниями в определенной области, а некоторые сосредотачивают свою работу на определенном типе исторических документов, таких как рукописи, фотографии, карты или видео- и аудиозаписи. Музейные исследователи также могут участвовать в приобретении и хранении новых экспонатов для демонстрации.

Менеджер по культурным ресурсам               

Менеджеры по культурным ресурсам обязаны не только охранять исторически значимые артефакты и материалы, но и увековечивать культурное наследие, которое они представляют. Инструменты ремесла защитника культуры включают исторические карты, правительственные записи, современные публикации, устные истории и вторичные источники.

Аналитик разведки ФБР               

Историки с сильными техническими и аналитическими навыками могут претендовать на специализированную карьеру в разведывательном сообществе.Аналитики разведки ФБР собирают и интерпретируют информацию из множества различных источников, чтобы выявлять угрозы и сообщать о них лицам, принимающим решения. Аналитики, имеющие опыт исторических исследований, могут посоветовать возможные ответы на эти угрозы, опираясь на свои знания о подобных событиях в прошлом. Процесс отбора аналитиков разведки ФБР (IASP) проверяет критическое мышление, письмо, аналитические навыки и управление временем — все области, которым уделяется особое внимание в программах магистра искусств в области истории.

У.S. Navy Historian               

Исследователи истории могут использовать свой опыт прошлых социальных и политических событий для поддержки и консультирования государственных учреждений. По данным NHHC, в Командовании военно-морской истории и наследия (NHHC) работают исследователи истории, архивисты и другой персонал, который отвечает за «использование силы истории и наследия для повышения боеспособности ВМС США». В частности, агентство собирает и сохраняет материалы, имеющие историческое значение для ВМФ, а также помогает в восстановлении и сохранении потерянных кораблей и самолетов ВМФ.

Профессор университета              

Поскольку предприятия и государственные учреждения все чаще нанимают историков в качестве консультантов, высшие учебные заведения нуждаются в профессорах истории для подготовки следующего поколения исследователей, согласно Journal of Research Practice . Помимо преподавания и проведения исследований на исторических факультетах в колледжах и университетах, профессора истории могут вести курсы на других факультетах, таких как политология и связи с общественностью.

Заработная плата исследователей истории

Исследователи истории получают различную заработную плату в зависимости от своей работы, уровня образования и многолетнего опыта.

  • Историк. По данным Бюро статистики труда США (BLS), историков получали среднюю годовую зарплату в размере 63 690 долларов США по состоянию на май 2019 года.
  • Музейный сотрудник. BLS сообщает, что средняя годовая зарплата архивистов, кураторов и музейных исследователей составляла 49 850 долларов США по состоянию на май 2019 года.
  • Менеджер по культурным ресурсам. BLS объединяет менеджеров по культурным ресурсам с антропологами и археологами и сообщает, что люди на этих должностях получали среднюю годовую зарплату в размере 63 670 долларов США по состоянию на май 2019 года.
  • Аналитик разведки ФБР. По данным сайта компенсаций PayScale, средняя годовая зарплата аналитиков разведки ФБР составляет около 70 000 долларов.
  • Военно-морской историк. Годовая зарплата военно-морских историков варьируется в зависимости от занимаемой должности, но, например, куратор-наблюдатель может зарабатывать от 96 070 до 126 062 долларов, согласно данным U.S.С. Управление кадров.
  • Профессор университета. По данным BLS, профессоров истории высших учебных заведений получали среднюю годовую зарплату в размере 75 170 долларов США по состоянию на май 2019 года.

Шаги для того, чтобы стать исследователем истории

Хотя стандартного пути, чтобы стать исследователем истории, не существует, общей чертой для тех, кто работает в этой области, является тщательная академическая подготовка в сочетании с реальным опытом, полученным в ходе стажировок и работы.

Шаг 1. Получите высшее образование               

Первый шаг в подготовке к преуспеванию в качестве исследователя истории – это создание прочной академической базы, начиная со степени бакалавра в соответствующей области.Работая над своей курсовой работой по истории бакалавриата, начинающие исследователи могут приобрести ценные профессиональные навыки, посещая занятия по информатике, анализу данных, письму или иностранному языку. Степени бакалавра может быть достаточно, чтобы претендовать на некоторые должности историка начального уровня, но для большинства должностей историка степень магистра или доктора обязательна. Многие исследователи истории имеют степень магистра истории, в то время как некоторые имеют ученые степени по таким предметам, как музейное дело, сохранение исторического наследия и архивирование.

Шаг 2: Приобретение опыта               

Хотя студенты могут узнать о повседневной работе исследователей истории во время стажировок и полевых заданий, ничто не заменит практические знания, полученные в результате работы на постоянной основе, например, научный сотрудник или помощник хранителя музея. Погружение в работу — это эффективный способ оценить различные варианты карьеры, доступные исследователям, при этом отрабатывая практические навыки, такие как проектирование экспонатов, обработка и сохранение артефактов.Эти роли также дают возможность применять более широкие навыки, полученные в ходе академической работы, такие как написание отчетов об исследованиях, использование технологических ресурсов и анализ данных.

Шаг 3: получение докторской степени              

Исследователи, желающие получить углубленную специализацию, могут поступить на докторскую программу по истории, особенно если их целью является исследовательская должность в академических кругах или в федеральном государственном учреждении. Специализации обычно представляют определенную страну или регион; Период времени; или конкретное подполе, такое как политическая, культурная или социальная история.Колледжи и университеты часто заполняют преподавательские должности людьми, имеющими степень магистра и получающими докторскую степень.

Получите степень магистра истории

Норвичский университет предлагает онлайн-программу магистра истории, направленную на удовлетворение потребностей современных историков. Программа Норвича может подготовить студентов к тому, чтобы они думали как исследователи с ненасытным историческим любопытством и непреклонным желанием спросить, почему. В рамках 18-месячной программы люди могут получить глубокие знания по историческим темам, а также продвинутые навыки письма, исследования, анализа и презентации.Программа предлагает четыре направления: общественная история, американская история, всемирная история, а также юридическая и конституционная история, что позволяет студентам адаптировать свое обучение к своим интересам и целям.

Узнайте, как онлайн-степень магистра гуманитарных наук в области истории Норвича может помочь вам узнать, как стать исследователем истории, и подготовить вас к успешной карьере в этой области.

 

Рекомендуемая литература

Кто такой историк и как им стать?
8 Привлекательная карьера в истории
Перспективы карьеры: профессор истории

Источники:

Как работают историки, Национальный совет по публичной истории
Карьерные ресурсы, Американская историческая ассоциация и музейные работники Ю.S. Бюро трудовой статистики
Антропологи и археологи, Бюро трудовой статистики США
Преподаватели высших учебных заведений, Бюро трудовой статистики США
Историки, Бюро трудовой статистики США
Аналитики операционных исследований, Бюро трудовой статистики США
Бюро расследований, PayScale
Аналитики разведки, ФБР
Кто мы, Командование военно-морской истории и наследия
Куратор надзорного персонала (управление музеем), USAJOBS
Исследовательские навыки для будущего: резюме и критика сравнительного исследования в восьми странах, Журнал исследовательской практики
Преподаватели высших учебных заведений, U.S. Бюро трудовой статистики
Где работают историки: интерактивная база данных по истории Результаты карьеры доктора философии, Американская историческая ассоциация
Проблемы докторских программ по истории и студентов: рост приема и высокий отсев, Американская историческая ассоциация
(Очень) краткая история Степень магистра, Американская историческая ассоциация
Магистр искусств (MA), степень по истории, PayScale

19-3093.00 — Историки

Исследуйте, анализируйте, записывайте и интерпретируйте прошлое, записанное в таких источниках, как правительственные и институциональные отчеты, газеты и другие периодические издания, фотографии, интервью, фильмы, электронные средства массовой информации и неопубликованные рукописи, такие как личные дневники и письма.

Образец заявленных должностей: Историк округа, сотрудник по управлению записями округа (округ RMO), историк, переводчик исторических памятников, регистратор исторических мест, переводчик исторических памятников, научный сотрудник, исследователь

Вы покинете O*NET OnLine, чтобы посетить наш дочерний сайт My Next Move. Вы можете вернуться, нажав кнопку Назад в браузере или выбрав «O*NET OnLine» в меню Сайты O*NET в нижней части любой страницы в разделе «Мой следующий шаг».

Вы покинете O*NET OnLine, чтобы посетить наш дочерний сайт My Next Move for Veterans. Вы можете вернуться, нажав кнопку Назад в своем браузере или выбрав «O*NET OnLine» в меню O*NET Sites внизу любой страницы в My Next Move for Veterans.

Saldrá де O * NET OnLine пункт Visitar Nuestro Sitio afiliado Mi Próximo Paso.Пуэде regresar usando el botón Atrás en su navegador, или eligiendo “O*NET OnLine” en el menu Sitios O*NET en la parte inferior de cualquier página en Mi Próximo Paso.

Задачи